Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

С Новым годом, Лисик родной мой — и да будет все, что будет! Все великое, все роковое все, что стоит называть жизнью совсем, все ведь не от нас. Наше дело только уметь не сломиться и претворить, преобразить приходящее извне в опыт расширяющейся любви к миру и Богу, т. е. к Богу, а потом к миру.

Так думаю я, а ты, милый Каинит, наверное, иначе думаешь. Но я верю, что ты придешь к тому же, что и я — и не через мои убеждения, а через жизнь, через муку ее, через боль свою и близких, через столкновение с Роковым в собственном сердце мировом.

Только любовь, только покорность (и не рабская, а в ощущении Бога, как Света и первоисточника своей души). И только отсюда — и «радость», и «помощь».

Я соскучилась о тебе, детка. С умиленностью душевною прочла о «съестных припасах», ну разве я неправа, говоря, что ты опекаешь меня? Я тебя в теории, а ты меня на практике. И все-таки не спеши приезжать. Я хочу, чтобы ты отдохнула до розовости, до блеска в глазах, до бесстрашия перед трамваями, до жажды всего трудного, что есть в Москве.

Как-то ты там встретила Новый год? Гадали? Я на этот раз какое-то неудачное гадание выдумала, поэтому заочно никому не гадала.

У Добровых под Новый год было хорошо, хоть и грустно мне было без семьи моей московской (не говоря уж о воронежской, о Воронеже я очень тоскую на праздниках). Но не хватало также и Михаила Владимировича (он должен был, чтобы не огорчать родителей, на Арбат из церкви идти). И Николая не хватало, и тебя, детка, не хватало очень. У Тани[200] моей (нарцисса) пили мы вино и что-то говорили и незаметно до трех часов праздновали. А потом была такая нежная белая прохлада снегов и маленькие тусклые звезды по небесным рекам между домами. Презирали они наши праздники и войны и все наше игрушечно малое, что завели люди на земле вместо великого, для чего завели их — образ и подобие Божье.