Любава

— Просто Анна, пожалуйста. Константиновна я для того товарища в администрации. А что касается храма, да и не только его, а вообще всех владений Протасовых… Знаете, все мы, Протасовы, появились на свет благодаря обету нашего далекого предка, Кузьмы Протасова. И всем нам с младенчества вкладывали в голову, что с гибелью данного храма погибнет и наш род, ибо мы живем, пока живет храм.

— Я читал о Кузьме Протасове и истории возникновения этого храма, — кивнул Илия. — Но ведь Кузьма выполнил свой обет и действительно поставил самый большой и самый красивый храм на берегах Лены.

— Это первая и основная часть обета. Также он поклялся, что его потомки, пока живет его род, будут следить за тем, чтобы храм, давший им жизнь, также жил. Увы, мы не выполнили наказ нашего предка. И хотите верьте, хотите нет, но обет, когда-то данный Кузьмой, имеет великую силу, и наша жизнь действительно связана с этим храмом. Не так давно многочисленный род Протасовых сегодня практически вымер. Из всех Протасовых остались лишь я и мой племянник. Я не могу иметь детей, да даже если бы и могла, род не передается по женской линии, а племянник… Ему двадцать пять лет, пока не женат, и большой вопрос, успеет ли он жениться и оставить после себя сына. Он болен, и серьезно. Правда, когда я обнаружила бумаги и передала их в епархию, настояв на восстановлении храма, у Димы наступила ремиссия, — Анна посмотрела на Илию. — Звучит фантастически, да?

— Вовсе нет. Но Кузьма был весьма самонадеян, давая подобный обет. Невозможно знать, какими будут твои потомки через сто, через двести лет, — задумчиво ответил священник.

— Кузьма отчаялся. И такой обет дал от отчаяния, понимая, что он последний в роду. А по поводу потомков… Он рассудил совершенно правильно — если потомки перестанут ценить память предков, потеряют свои корни, и наплюют на то, что дало им жизнь — они не достойны продолжения в веках. И я считаю, что он прав. Мы, вернее, наши деды и прадеды, уехавшие из страны непосредственно перед революцией, не знали, что храм уничтожен. Не поинтересовались его судьбой, предполагая, что если его и разорили, то он все равно цел — ну у кого поднимется рука на такую красоту? К сожалению, поднялась… — Анна задумалась, перебирая в пальцах ремень сумочки.

— Вы родились и выросли за границей? Вы прекрасно говорите по-русски. Если бы не легкий акцент, я бы сказал, что это ваш родной язык, — Илия, взглянув на собеседницу, снова вернулся к дороге.

— А он и есть родной. Второй родной. Я родилась в Швейцарии, там же и жила. Но дома разговаривали только и исключительно на русском языке, книги были на русском, уроки, которые проводили репетиторы, также велись на русском. Вот и получилось… художественное нечто. А впрочем, все дети Протасовых воспитывались именно так. Где бы мы ни были, но с детьми и между собой всегда разговаривали только на русском языке, и ответов на другом не понимали. Не скажешь по-русски, тебя попросту никто не поймет, — улыбнулась Анна. — Дед считал, что таким образом он сохранит в нас русскую душу и стремление вернуться на родину.