Знание — сила. Фантастика (2011-2015) [компиляция]

Пожилая женщина прихлёбывала из чашки. Стол уставлен розетками со сластями — вареньем, мёдом, колотым сахаром, печеньем. Пахло тёплым молоком. Синицын вспомнил, что с утра без маковой росинки.

— Ты посуди — ведь я немолода и, по всему, приближаюсь к вечности. Смерти не страшусь, горько тебя оставить в таких летах. Одно твоё согласие продлит мне жизнь. — Катя молчала. Тогда тоном другим, не терпящим возражений, матушка произнесла: — Ну, так знай — я помолвила тебя за Платона Ильича. Ты скоро станешь его женой.

Катя упала матери на грудь, схватила руку, целовала и обмывала слезами:

— Что ж, я всегда ставила законом повиноваться. Я буду счастлива, молитесь за меня!

Мать дала ей успокоиться и тихо сказала:

— Знаю, мой друг. Люби мужа чистой, горячей любовью. Ежели и дурён будет против тебя, сноси терпеливо. Добрый муж даётся для счастия твоего, дурной — чтоб испытать терпение. Но на всякого злодея кротость действует больше строптивости. И не желай другого, хотя б в короне был. Обещаешь?

Катя бросилась пред ней на колени:

— Всё исполню, хотя бы он врагом и мучителем мне сделался!

На этих словах Синицын не выдержал и резко шагнул в комнату:

— Катя!

Обе вскочили, уставившись на нежданного гостя. Анна Захаровна первой пришла в себя:

— Иван Данилыч? Извольте объясниться, почему без приглашения, без стука, и что за лохмотья на вас!

Синицын оглядел себя — рубашка, джинсы и прочее в полном порядке.

— Объяснюсь, — и, удивляясь собственной наглости, спросил: — Чаю нальёте?

Анна Захаровна несколько раз потянула длинную шелковую кисть у двери. Вдали затренькал колокольчик. В дверях показалась ряженая, на взгляд Ивана Данилыча, девушка в сарафане почти до пят, в лаптях и грубом домотканом платке.

— Анфиска, свечи. Ужин, как было говорено, да для гостя всё, что лучшего есть. И наливок из погреба подай.

Анфиска молча растворилась в темноте, но скоро вернулась с коптящей лучиной, поднося её к свечам на столе и на стенах. Синицын оценил — свет непривычный, но уютный. Явились закуски — жирная до прозрачности сельдь, копченый сиг, лососина, сёмга, ревельские кильки.

— Чем богаты… У самих-то нас по-простому, а с гостями — как полагается. Анфиска! Уснула? Вторую перемену неси, — и снова к Синицыну обернулась: — Черепаховый суп тортю.

— Из телячьей головы, — рассмеялась Катя.

Синицын грустно озирал похожие на химические колбы склянки с наливками — брусничной, рябиновой, вишнёвой, мятной, грушевой, кардамонной — всё не выпить. А Катя украдкой смотрела на него самого.

— Эх, женщины, мне бы картошечки жареной, с помидорками. Темнота, право слово, ваш восемнадцатый век, — и решительно отставил приборы: — К делу! Я Синицын Иван Данилович, так? Если в этом вы мне верите, позже скажу — где был, как попал сюда. Объясню и это, — показал на одежду. — Не умышленно, но подслушал вас, Анна Захаровна. Что с лёгким сердцем отдали б за меня Катю. Ваше слово в силе? Что касается меня, я согласен.