Двоедушники

– Это да, у тёти не забалуешь, – согласился Никита. Или мне следовало здесь называть его Макесарой?

Голова шла кругом от странных вопросов и от суеты вокруг нас. У тёти Кары забаловать действительно трудновато. Это была не женщина, а воплощение железной дисциплины и идеального порядка. Уж на что я девушка серьёзная и даже, можно сказать, строгого поведения, но тут мне было не потягаться.

– Кара очень волнуется, что вам в вашей комнате тесно.

– Папа! Двоим, как ты выразился, стройным кикиморам не нужна слишком широкая кровать, – в который раз заверил отца Макесара.

Пока они препирались из-за всяких милых семейных мелочей, я молча обмакивала губы в чашечку с кофе. Сделав нормальный глоток, я осушила бы этот напёрсток враз, а это, видимо, стало бы неуважением к церемонии.

С того самого момента, когда мы покинули портальную башню Таркалина, мои мысли вертелись по кругу: то я постоянно прокручивала в голове разные варианты, с какой стороны можно было бы приступить к поисками Райды, то вдруг щёлкал какой-то тумблер в голове, и я долго не могла думать ни о чём другом, кроме как о нашей коммуне и ребятах, которых мы так внезапно бросили на неопределённое время.

Вот так я и провела ночь в гостевой комнате: то с мыслями о ребёнке Никиты, то в страхе за Эрика. Мне почему-то казалось, что наша новая надзирательница Маша Иванова, такая на первый взгляд нормальная и спокойная, выкинет какой-нибудь неожиданный сюрприз. Например, приедет с внезапной внеплановой проверкой прямо сейчас, перетряхнёт коммуну и обнаружит не только наше отсутствие, но и неучтённую кикимору и её ребёнка. А потом тумблер щёлкал ещё раз, и вот уже надзиратели, трудные коконы и нелегальные кикиморы оставались где-то на заднем плане, и меня снова, как дубинкой по голове, била мысль, что я сейчас нахожусь практически нигде, в каком-то неведомом измерении – то ли во сне, то ли в иной вселенной, где меня не должно быть, и места-то мне не оставлено. Но я здесь, и вокруг меня происходят важные вещи, и я должна помочь этим важным вещам происходить так, как нужно для спокойствия и счастья моих любимых людей. Я здесь не только зритель. Если я буду просто смотреть и ждать неизвестно чего, это неизвестно что нас добьёт.

Никита присоединился ко мне поздно, уже глубокой ночью. Его разговор с отцом затянулся и совершенно вымотал их обоих. Хотя давно я не видела Никиту – или Макса – таким счастливым. Выспрашивать подробности разговора я не стала – решила, что всё равно они от меня никуда не денутся. И действительно, оставшееся до рассвета время Никита – Макс – Макесара – рассказывал мне, как отреагировал отец на его исповедь, как устроил ему допрос с пристрастием по всем правилам идентификации подселенца. Закончилось всё прекрасно: отец признал сына. И хорошо, что разговаривали они без свидетелей. Ни один свидетель не выдержал бы такого. Я уж точно в собственных слезах потонула бы.

Я была рада за них обоих. И хотя вот эти все пафосные церемонии в библиотеке были, наверное, лишними и отнимали драгоценное время, торопить события было нельзя. Поэтому я смирно сидела с чашкой и блюдцем в руках и слушала отца и сына, которые из уважения ко мне беседовали по-русски. Правда, это их нисколько не затрудняло. Всё-таки больше двадцати лет жизни семьи Сарма – Серовых – в Питере сделали русский родным даже для Викана.