Все лестницы ведут вниз (СИ)
- Автор: Чернышев Олег
- Язык: русский
- Жанр: Триллеры
Электронная книга - «Все лестницы ведут вниз (СИ)». Краткое содержание книги:
— Эй, Олег, — постаралась крикнуть Аня охрипшим голосом. — Ты где? Ты здесь? — Эхом промчался ее голос.
Воскресенская медленно, морщась в лице, поднялась. Пару ее косточек в ногах хрустнули. Отекшие, покрывшиеся колющимися мурашками ноги тяжело держали. Аня подняла сумку, закинув на плечо, пачку сигарет с зажигалкой и положила в широкий карман куртки. Подхватила бутылку и опустила в другой. Ей хотелось выйти на улицу. Казалось очень душно, тем более одной. Заносимая в стороны, шаркая ногами, она подошла и подняла свечу. Оглядев ее, Аня поняла, что ее совсем недавно зажгли, то есть Наумов ушел, как всегда не предупредив. На улице, у входа дождется его, а потом снова выскажет, что так поступать нельзя, но опять впустую. Главное, дойти и не свалиться с лестницы — так худо еще никогда не было. Всю мутит — легче умереть. Чтобы Аня еще раз пошла на уговоры Наумова и смешала портвейн с этой противной водкой — никогда!
Направившись к выходу, Аня тут же остановилось. Краем глаза она заметила в углу что-то большое и в тусклом свете свечи казавшееся черным. Ане показалось, что нечто упорно смотрит на нее, но повернув затекшую в шее голову, она поняла что это должно быть Наумов — напился и заснул, как и она. Воскресенская, со свечой в руке подошла и осветила его. Не он! Это куртка Наумова, и на ней раскрытый пустой рюкзак. Олег где-то здесь.
— Олег! Слышь? Ты где? — прокричала Аня и пробубнила себе под нос: — Придурок!
Аня подняла свечу над головой, чтобы лучше разглядеть комнату. Вот он! Стоит как черная тень и смотрит на нее. Шутки у него иногда совсем не смешные — идиотские и очень пугают.
— Что смотришь, дурак? — попрекала она его. — Я уже испугалась! И зачем ты меня заставил водку твою пить?.. У меня теперь башка раскалывается… Тошнит ужасно… — подходила она к нему.
Наконец свеча осветила Наумова. Чуть бледное, еще не окоченевшие лицо его покосилось на бок, припухший язык пролазил между зубов, а неживые глаза чуть приоткрыты и будто смотрели себе под ноги. Все его конечности свисали словно продолжение веревки, которая сдавила его сильную шею. От ног и до пола было все лишь сантиметров двадцать, а справа от него было разбросано три кирпича. Он висел будто бы сгорбившись. Казалось, на Наумова и в смерти наложили какой-то груз, от которого он не смог избавиться.
В темноте, в слабом освещении маленького фитилька Аня не сразу поняла что перед ней. Слабо соображая, она спросила труп:
— Ты чего? — но тут же ее рот, раскрывшись, застыл, как и округлившиеся глаза. Дыхание сперло — воздух стал густым. Аня не могла сделать вдох. Она начала сжиматься, будто сползать к полу, словно и на нее бросили незримую ношу. Из разинутого рта послышался тугой мучительный стон.
Но стон, сорвавшись, перешел в крик — истошный, протяжный, высокой, писклявой тональности крик. Выдохнув, и сделав глоток загустевшего воздуха, Аня закричала вновь — еще протяжнее и истошнее. В вопле слилось все разом — одним звуком: отчаяние смерти, ужас увиденного, страх неожиданности, испуг. Все смешалось в застывшей, не могучей и шагу сделать бедной Ани. Ей оставалась только кричать. Пальцы руки от напряжения смяли свечу как мягкий пластилин, а левая рука побелела и задрожала, трясясь в холодном сумраке.
Но к счастью, Аня нашла в себе силы сдвинуться с места. Сделав первый шаг, она рванула к выходу: через проход, по коридору и на лестницу, по первому этажу на улицу. Выбежала она все под тот же, стеной падающий дождь, с перекошенным, бледным от ужаса лицом. Огонек погас, но Аня продолжала бежать по пустой улице со смятой свечой перед собой.
2
Проснувшись среди ночи, она чувствовала себя вполне выспавшейся и даже бодрой. Лежала Аня на спине и разглядывала на потолке косую — желтого оттенка — линию фонарного света, который пробивался с улицы через окно комнаты. Временами со стороны запустелой в ночи дороги доносились быстро затихаемые звуки проезжего автомобиля. Приятно было лежать и смотреть в освещенный потолок, слушать как не останавливаясь проезжают автомобили; прислушиваться к беспорядочному лаю собак где-то вдалеке — возможно за чертой города. Так бы и лежала без сна, закинув руки за голову. Под одеялом тепло и уютно, ничего не раздражает — у Ани все хорошо: спокойно и беззаботно. Завтра она никуда не пойдет. Ну эту школу! Надоело! И гулять не охота. Аня устроит себе приятный день и никто ей не помешает. Будет сидеть дома, курить на балконе, смотреть телевизор, слушать музыку, читать и есть конфеты. Так объесться ими, что затошнит. Лучше и не придумаешь! Аня улыбнулась, повернулась на бок и тут же заснула как маленький ребенок. Казалось, на спящем лице ее виднеется чуть заметная улыбка.
Время уже подходило к обеду, и Аня, выспавшаяся, довольная, помнящая вчерашнее обещание данное самой себе, только открыла глаза. Потянулась, напрягла мышцы, извиваясь промычала от приятных усилий и вскочила с кровати. Но просовывая босую ногу в тапочек, нахмурилась — вспомнила, что сегодня вторник и выругалась. Никакого телевизора с конфетами! Гадство!
Через два часа с лишним, Аня, недовольная и насупленная, уже пролазила через забор. У дверного проема, не входя внутрь бетонного черепа она достала из кармана свой серебряного цвета ножик и на всякий случай проверяя щелкнула лезвием. Как положено — выстреливает пулей.
— Ну и дура же ты, — сказала себе Аня и погрузилась во тьму перешагнув порог этажки.
Будто ничего не изменилось. Рослый сидел у окна. На нем все та же клетчатая красная рубашка и черные брюки; волосы зачесаны — как и было, а взгляд не поменялся, правда, зрачки теперь не застилала туманно-красная пелена.
Совсем не веря, что Аня придет — ведь тогда девчонка выбежала не мало напуганная, — рослый приятно удивился, заметив ее стоящей в проходе. Аня шла не торопясь, очень тихо, как крадучись, и появилась она совсем неожиданно — без единого звука. Рослый постарался натянуть доброжелательную улыбку, которая у него, за неимением вообще добрых чувств к Ане, совсем не вышла. Припухшее лицо его расправилось в лукавой ухмылке вытянувшихся глаз.
Аня стояла молча — смотрела. Руки в карманах.
— Здравствуй, девочка Агни, — обратился он к ней.
Услышав такое обращение, правый краешек рта Ани дернулся в сторону. Она вспомнила, что в тот день рослый назвал ее Агнией. Никогда Аня не называлась этим именем, хотя оно ей очень нравилось, точно также, как любила она свое настоящее — данное при рождении. Пожалуй, это единственное, что она в себе любила. Ею чувствовалось родство этого имени и Аня была бы не против, если ее иногда называли бы Агнией, но произносимое рослым, оно будто искажалось, теряло свой первоначальный чистый смысл.
Этот человек ей противен; она не могла не смотреть на него с высока, будто на мерзкого слизняка, иссыхающего под осуждающе-напористым ее взглядом, как под лучами горячего солнца. Сама она очень боялась — больше, чем тогда. Но не смотря на то, что ее сердечко тревожно стучало, отдаваясь в ушах пульсирующей кровью, а ножки подрагивали, Аня держалась стойко, умело скрывая свой страх.
— Достал?
— А как же! Ты же теперь мой амулетик, а за амулетиком нужен уход. Подарочки там всякие. Да, мой рыженький бесенок? Да ты подойди! Чего встала то там? — Аня не двигалась. Ее все больше настораживала манера рослого, его тон. — А-а, так ты об этом подумала? Да ты что! Как я могу тебя обидеть! — засмеялся он. — Ты же никакая была. Я только посмотрел как ты… Пульс проверил.
— Дышал в лицо тоже проверяя? — сурово проговорила Аня.
— Девочка Агни! Судьба моя! Ты же как иконка, а иконки беречь надо. С ними обращение особенное, ласковое, понимаешь?