Изгой [неокончено]

Что имеем — не храним, потерявши плачем. В голове всплывали картинки минувших дней, как Эва смеётся или грациозными движениями расставляет на столике передо мной тарелки с едой. Оборачивается, и лукавая улыбка мягко освещает её лицо изнутри, делая еще красивей. Эва отлично готовила, хотя в этом не было никакой нужды — всё могли делать роботы-кухни. Но раз, попробовав испечённые Эвой блинчики, я уже не смог есть сделанные роботом.

— Олег Николаевич…

Я вскинул голову, боль стеснила грудь, перехватило горло. На круглом добродушном лице с мягко обвисшими щеками выцветшие почти до состояния прозрачности глаза в глубоких морщинах излучали только сочувствие, заставляя ощутить себя совершенно беспомощным.

— Мне очень жаль… Она потеряла слишком много крови.

— Так перелейте мою, — Прохор с готовностью засучил рукав, обнажив крепкую и смуглую руку, всю перевитую выпирающими жилами. — Вы это, док, не стесняйтесь. Я выдюжу. Сколько надо возьмите.

— Дело не в этом, — покачал головой врач. — Ток крови прекратился. Совсем.

Я вскочил с кресла и вжался носом в холодный стеклопластик, за которым как в стеклянном гробу лежала мёртвая царевна. Не хочу тебя терять, Эва! Не хочу!

— Тогда возьмите у меня из плечевой артерии. Это будет быстро.

Я сбросил куртку, стащил рубашку, и опустился в кресло, выложив левую руку на подлокотник.

— Олег Николаевич, мы не в силах помочь. Она умерла. Слишком поздно.

«У-у-у-у-мерла», — поднялся высоко и упал вниз печальный звук, смахивающий на похоронный звон колоколов.

Пуфф. Видения распались, всё заполнила непроглядная тьма, и тяжесть сковала тело, весившее теперь тонну. Я едва смог пошевелить пальцами рук, ног. Но через мгновение дышать стало легче. Глаза привыкли, и я смог понять, что по-прежнему нахожусь в кабине космолёта. Экраны погасли, и лишь едва заметно фосфоресцировали, словно на них плясали, задорно перемигиваясь, огоньки святого Эльма.

Рядом в кресле второго пилота ворочался, что-то выкрикивая, Кузьма, его большие в чёрной поросли руки беспорядочно блуждали, словно он искал опору, и никак не мог найти.

Нечто ослепительно яркое, похожее на мощный электроразряд, по спирали обтекло со всех сторон прозрачный пластик кабины, ослепив на миг, и пронеслось мимо, вновь погрузив в глубокую чернильную бездну, где мы неподвижно висели.

— Х-х-де мы? — выдохнул Кузьма.

Он тоже пришёл в себя, сидел в кресле ровно, только чуть сгорбившись, как от сильной усталости, когда позвоночник, кажется, отказывается держать всё тело.

— В чёрной дыре, — сказал я. — Ну или, если быть точнее, в червоточине.

Кузьма тихо матюгнулся, заворочался в кресле, как проснувшийся после спячки медведь, шумно, тяжело выдохнул.