От мира сего [Роман, повести, рассказы]

— Попрошу минуту внимания. Прежде чем мы начнем спектакль, мы бы хотели, чтобы наши друзья зрители приняли участие в нашем празднике: сегодня мы отмечаем юбилей одного из старейших и лучших наших актеров, Владилена Владиславовича Самохвалова, будем же приветствовать его вместе, дружными усилиями…

В зале вспыхнули аплодисменты. Самохвалова хорошо знала театральная Москва, любовь к нему была давней и прочной.

Когда-то, задолго до Отечественной войны, он пришел в театр молодым выпускником ГИТИСа и почти сразу же завоевал признание, сыграв в спектакле «Дни Турбиных» роль Лариосика. О нем можно было с полным правом сказать: «Наутро он проснулся знаменитым».

В отличие от многих своих коллег, Самохвалов не любил никакого хвастовства; когда его спрашивали, как он отнесся к своему феноменальному успеху, он говорил обычно:

— Это все довольно банальный случай, ничто другое. Заболел главный исполнитель, а я, как нарочно, знал все назубок, и вот, получилось…

Может быть, он несколько щеголял своей скромностью, но как бы там ни было, манера его поведения невольно подкупала.

Творческая судьба его сложилась в общем-то счастливо, он играл во многих спектаклях, часто снимался в кинофильмах.

И вот теперь он решил публично обнародовать свой возраст, празднуя семидесятилетний юбилей со дня рождения.

Занавес медленно раздвинулся в стороны, открыв стол, за которым тесно уселись артисты театра, театральные и общественные деятели, пришедшие из других театров приветствовать старого своего товарища.

В середине за столом сидел сам юбиляр. Все еще красивый, немного, может быть, растолстевший с годами, однако не утративший былой легкой стати, он время от времени перебрасывался словами с сидевшими рядом, улыбался, часто встряхивал седеющими, уже слегка поредевшими волосами. По всему было видно, он неподдельно взволнован.

Главный режиссер поднял руку, прося внимания, в зале воцарилась тишина, погасли люстры, и только сцена была ярко освещена.

Главный режиссер произнес недлинную речь, говорил о юбиляре, о его великолепном таланте, о добром, хорошем сердце, отзывчивости и сердечном отношении ко всем своим собратьям по искусству.

Он был краснобай, это чувствовалось по всему: и по тому, как он строил свою речь, и по тому, как явно упивался звучанием своего голоса, и в самом деле красивого, бархатного, на редкость выразительного.

Впрочем, надо полагать, он говорил совершенно искренне, все знали: он и юбиляр — давние, проверенные временем друзья.

Вершилов и Ася сидели очень близко, потому и видели всех хорошо и слышали каждое слово.

«Ну и вития, ну и говорун, — подумал Вершилов, в то время как главный режиссер рассыпал изысканные, обдуманно взволнованные комплименты своему старинному другу. — До чего поет, собака, да как убедительно!»

Впрочем, будучи несколько ироничным по природе, Вершилов все-таки не мог не признать, что и его тронули слова главного режиссера, невольно задев некую, глубоко запрятанную струну в самых тайниках сердца.