На Васильевский остров… [litres]

Кормить Славку Пузя все-таки изредка кормила: варила дюралевую бадью супа харчо в качестве и первого, и второго на завтрак, на обед и на ужин. Зато мыть эту бадью обязан был Славка. «Сразу же очень легко сполоснуть, а она ждет, когда все застынет, присохнет!..» – ужасалась Катька. «Как можно мужу жалеть?» – горестно мигая, вопрошала она, вероятно, господа бога, когда мы с нею смаковали гоголевский «Нос»: пусть дурак ест хлеб – останется кофию лишняя порция. «Не испить ли нам кофию?» – спросила графиня. «Отнюдь», – возразил граф и начал быстро-быстро иметь ее, – Славка радостно играл глазищами, рассказывая этот анекдот о редактировании исторического романа. «Не показана роль пролетариата», – указал редактор, и автор послушно дописал: «А за стеной кто-то мерно ударял молотом по железу». «Лучше, – признал редактор. – Но не показано светлое будущее пролетариата». Автор добавил и светлое будущее: «Ну его н-на… – послышался хриплый голос. – Завтра доделаем».

Марианна принимала Славку, каков он есть, а Славка принимал жизнь, какова она есть: оставаясь без чужого фантома, он сразу же переставал куда-то карабкаться. Но не карабкаться означает сползать. Я-то, ощутивши, что начинаю «просто жить», лихорадочно хватался за какую-то новую трудную книгу, какую-то новую науку и даже физические нагрузки удваивал, начинал вместо холодной воды растираться снегом. Новая жена подогревала Славку хотя бы фантомом новой родины, а с Пузей он мог зацветать даже в круглосуточном преферансе с какими-нибудь случайными сожителями Брундуковыми: Феликсом – невысоким строгим слесарем (умер) и Фрезеттой – слободской монголоидной толстушкой (еще жива), помиравшей со смеху, пересказывая чью-то свадебную шутку: «Он открывает коробку, а там… Две куклы!!!» Славка, будто и не он, прекрасно проводил с ними целые дни, начинал курить, забрасывал тренировки – правда, не удерживаясь от завистливых ядовитостей, когда мы с Катькой возвращались из театра или из библиотеки. Но о партнерах своих по болотцу отзывался по-доброму – в отличие от Пузи, для которой решительно все ближние служили полигоном для недобрых наблюдений, для обгладывания и оплевывания их косточек. С каким радостным хихиканьем она распространяла неосторожное признание кругленько-интеллигентной Аси Хайкиной, что у нее из-за беременности пучит живот. Славку же только забавляло слово «пу-учит» – он и сам простодушно при этом пучил глаза. Да-а, Пузя… Никогда не разнежиться, вечно бдеть, как стервятник, высматривая слабость, – нелегкая это служба. Не зря она однажды призналась Славке, что больше всего на свете хотела бы полюбить людей. Славка, пока имел охоту, оправдывал ее передергивавшими меня примитивностью доводами: она в детстве была целый год прикована к постели, а в совершеннолетии ее кто-то снова приковал к постели – уже Юриной. И теперь она мстит человечеству.