Мастеровой [СИ]

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие!

Ответом стало ледяное молчание. Полицмейстер смотрел на него гадливо, как на вошь. Купец поежился.

– А скажи мне, Хохряков, – начал полицмейстер, – с чего в Туле говорят, что полиция у тебя в кармане? Кто пустил сей слух? Уж не ты ли?

– Что вы, ваше высокоблагородие! – воскликнул Хохряков и облился потом. – Нет, не я. Как же можно?

– Утверждают же, что ты. Дескать похвалялся в ресторане, что полиция теперь твоя. Что ей скажешь, то и сделает. Многие слыхали.

– То поклеп! – поспешил купец. – Злые языки. Люд у нас завистливый, ваше высокоблагородие, любит оболгать. Мои капиталы разум застят.

– А ты, значит, аки херувим. Дочь офицера Соколова в содержанки звал не ты, а другой некто. Отказала, подручных подослал. Ограбьте сироту, поголодает – прибежит. Повезло, человек мимо шел, вступился за девицу. А твои с ножами на него кинулись. Пули их угомонили, ну, а ты что сделал, Хохряков? Написал жалобу в полицию, возведя напраслину на достойного гражданина. Дескать, ни за что в твоих людей стрелял. Так ведь?

– Ваше высокоблагородие…

– Ма-алчать! – рявкнул полицмейстер. – Похотливая скотина! Чего ты возомнил о себе, орясина?! Что в моем городе можешь вытворять, чего пожелаешь? Ну, так я окорочу. В каторгу пойдешь, Забайкальскую дорогу строить! Там живо вразумят.

– Ваше высокоблагородие! – купец рухнул на колени. – Не губите! Дети малые…

– Детишек своих вспомнил! – фыркнул полицмейстер. – А помнил ли про них, когда честную девицу к блуду принуждал? Лучше бы узнал прежде, на кого клепать намерился. То изобретатель, коего вся Россия знает. Государь его револьверы при себе держит. Ныне новое оружие создает, а ты его – в тюрьму. Это, Хохряков, государственной изменой пахнет, пособничеством врагам империи! Можешь виселицей кончить, коли следователь это выяснит. А уж он-то постарается.

– Ваше высокоблагородие, умоляю! – Хохряков бухнул лбом в пол. – Не губите! Ничего не пожалею! Соколовой, господину этому за обиду заплачу. На коленях буду умолять простить меня, окаянного. На приют пожертвую, в богадельни денег отнесу. Каждый год вспомоществование выделять им стану. Вот вам крест! – он размашисто перекрестился.

– Ишь, мурло купеческое! – покрутил головой фон Вернер. – О деньгах заговорил. Откупиться хочешь? Да меня генерал как мальчишку отчитал. Дескать, что у тебя в городе творится? Почему купцы волю взяли, непотребное творят?

– Ваше высокоблагородие! – Хохряков вновь впечатал лоб в пол. – Простите неразумного! Умом оскудел, покарал мя Господь за мысли срамные…

– Оно и видно, – буркнул полицмейстер. – Ладно, Хохряков, сердце у меня доброе, пожалею твоих деток. Как им жить, когда родителя повесят? Значит, так. Богадельням и приюту денег дашь. Не скупись, тряхни мошной. Соколовой и изобретателю за обиду тоже заплати.

– Сколько? – поспешил купец.

– Сколько скажут. Не криви рожу! Сотней не отделаешься, тут и тысячи не хватит. Люди благородные, достойные. Поскупишься, не простят – не обессудь. Дам делу ход.