Овертайм (СИ)

Это была самая худшая, за последнее время, тренировка «Северных волков». Игроки все никак не могли настроиться на обычный ритм, мазали по воротам, лениво скользили по льду, матеря все и вся. Благо, хоть от похмелья никто не мучился. Градский смотрел на все молча. В другой раз он бы лично обругал каждого, заставляя выкладываться как следует, но сегодня не мог. Косился на пачку сигарет, что лежала на бортике возле его помощника, и проклинал тот день, когда поклялся жене бросить курить. Ради нее он пошел бы на что угодно. Пошел бы… Пошел.

Курить хотелось дико. Затянуться хотя бы один разок, позволить никотину сделать свое дело — наполнить легкие дурманящим ядом и на время позволить забыть обо всем.

Нельзя. Он обещал. Хоть тресни, но никуда не деться.

Тренер поднял голову, обреченно посмотрел на безобразие, что творилось на площадке. Это была не игра. Позор. Как и прежде, делать ничего не хотелось, но оставаться равнодушным стало сложнее. Хоккей. От него не отгородиться, отдав почти всю жизнь игре, с возрастом он стал его частью, дирижером, который, как музыку, чувствовал каждое действие, каждый шаг. Это было в крови, пропитало насквозь.

— Охламоны, сброд калек и лентяев… — тяжело вздохнув, проговорил он. — Дом инвалидом, и я в нем тренер.

Громкий свист мгновенно привлек общее внимание.

Плюнув на все, Эдуард Станиславович Градский вышел на лед. Пришла пора превращать вялый балет в настоящую мужскую игру.

И он снова поднес к губам свисток.

Не прошло и пяти минут, как команда преобразилась. Без единого матерного слова, повинуясь лишь коротким командам и суровому взгляду тренера, хоккеисты принялись за тренировку всерьез. Больше никто не халтурил, и, несмотря на недосып и вчерашнее пиршество, все выкладывались по-полной.