История панамской "революции"

Одновременно правительство Колумбии дало указание своему поверенному в делах в Вашингтоне запросить госдепартамент о позиции США в случае беспорядков в Панаме. 30 октября, после беседы в госдепартаменте, Эрран послал своему правительству следующую телеграмму: «Государственный департамент заявил мне сегодня, что правительство Соединенных Штатов вмешается лишь с целью сохранения свободного транзита»[183].

Это заявление госдепартамента колумбийское правительство истолковало так, что американское правительство не только не принимало участия в заговорщическом [184] движении, но даже готово было выполнить договор 1846 года.

Этим заявлением США, по словам президента Колумбии Маррокина, «соединили в себе хитрость лисы с силою слона для того, чтобы ограбить слабую безоружную и несчастную Колумбию. Как можно было допустить, несмотря на предвидение и фатальные предсказания, что американское правительство собиралось нарушить целостность и суверенитет, которые оно само же гарантировало»[185].

Здесь не лишне указать, что американская литература совершенно замалчивает это заявление правительства США. Это лицемерное утверждение имело целью успокоить и дезориентировать правительство Колумбии.

Т. Рузвельт, лично готовивший захват Панамы и ежедневно встречавшийся с непосредственными организаторами его, позднее писал: «..Никто, связанный с моим правительством, не принимал никакого участия в подготовке, возбуждая или поддерживая революцию… никто заранее не знал об этом… кроме того, что было доступно любому человеку… Я не помню, был ли г-н Кромвель среди моих посетителей в течение месяцев, предшествовавших революции. Но если он и был, то я, конечно, не обсуждал с ним что-либо связанное с революцией. Я не помню, чтобы он когда-либо говорил мне что-нибудь о революции до того, как она произошла, и я считал и считаю, что он совершенно не связан с революционным движением»[186].

Однако историк Прингл под давлением фактов вынужден признать, что «заявление Рузвельта о том, что его правительство знало о планах революции не больше, чем любой читатель газет, не соответствует действительности»[187].

Конечно, Принглу трудно произнести более правильное определение: сознательная ложь, лицемерие Теодора Рузвельта. Но и сказанное им разоблачает президента.

Выгораживая другого своего агента — Бюно-Варилью и главным образом себя, Рузвельт писал Джону Бигелоу:

«Оппозиция… собирается… настаивать на том, что Бюно-Варилья знал или получил заверения от Хэя или от меня относительно наших будущих действий и в соответствии с этим информировал революционеров. Ясно, что я не имел даже понятия о том, что советовал революционерам Бюно-Варилья или что он сообщал в своих телеграммах обо мне или Хэе, но я, конечно, знаю, что он не имел никаких заверений ни от меня, ни от Хэя, ни от какого-либо лица, уполномоченного нами. Он очень способный человек. И его делом было выяснить то, что, по его мнению, предпримет наше правительство. Я не сомневаюсь в том, что он мог сделать очень точное предположение и соответственно информировать своих людей»[188].