Хор мальчиков

— Значит, за колбасой… — проговорил он, не забыв, что за лазейкой, к которой подводила его Раиса, лежит и эта приманка.

— Да, да, то и значит, — рассердилась Юлия. — Мяса мне туда было не довезти, вот колбасу и возила. Как все. Каждый хочет пожить по-человечески — естественное желание.

— Не каждому дозволено, — проворчал Дмитрий Алексеевич, робко умалчивая, что теперь дозволено может быть пусть не каждому, но как раз — ему: хорошо помня прежние правила и не зная новых, он ещё не верил в такую перемену в своей судьбе. Задуманное («Да разве уже задуманное?» — ужасался он), наверно, многим не показалось бы безобидным, и если сейчас он всего лишь не мог сказать, опрометчив будет его шаг или просто неумён, то совсем ещё недавно доброжелатели мгновенно нашли бы точный ответ: преступен. Предшественников — беглецов — известно было предостаточно, и о поступке каждого газеты щедро писали как о предательстве родины; по недолгом размышлении, правда, возникал вопрос, кто кого предал: эти люди — свою страну или она — их, по размышлении же долгом Свешников твёрдо склонялся ко второму ответу, выведя, что за границу бегут одни те, кому дома не дали стать самими собою — ни написать картину, ни сказать вслух своё слово, буде находилось что сказать (иные бежали от нищеты и унижений, но этих, отчаявшихся, понимали даже скорее), и не взять было в толк, кому же или чему изменяли эти люди, вдруг добившиеся внимания к своему таланту, едва не засушенному в гербариях Советского Союза, а теперь своим проявлением этот самый Союз только и славящему. И если таких, прославляющих отечество, считали предателями, то по этой логике патриотами оставалось называть тех, кто его позорит.

— Скорее всего, — продолжил он, — выйдет, что получишь копчёную колбасу, а годы ушли и аппетит пропал.

— При чём тут твои годы? Ты-то, ясно, не уедешь, речь — о тех, кто собрался…

«Неужели я не уеду? — огорчился он. — И что же тогда — женюсь, заново перечитаю, прежде чем распродать, свои драгоценные книги и стану изменять жене с Юлей?» Впрочем, ещё неизвестно было, чем обернётся его просьба о разрешении на выезд.

— Поделись невпопад намерениями — и ты душепро-давец, — задумчиво проговорил он. — Отнюдь не Фауст.