Миролюбивый поход

Над этой головой гарцевал с опущенной в руке саблей улан в каске, выкрикивая какие-то непонятные шепелявые приказания. Переступающий ногами конь вот-вот должен был растоптать подкованными копытами мертвое навсегда юное лицо Мишки с удивленно распахнутыми голубыми глазами и приоткрытым ртом. И Лева Гороховский должен был это терпеть? Тикать в лес, как тот струсивший солдатик?

Карабин к плечу и, почти не целясь, с пяти метров из-за дерева пану в грудь — бах! Вторым выстрелом, не думая о пользе дела, желая лишь убрать опасные копыта от Мишкиной головы, коню под ухо — бах! Оба рухнули: сперва сковырнулся с седла назад хорунжий; следом, подломившись ногами, упал набок и его конь (отрубленную Мишкину голову никто из них к Левиному удовлетворению так и не задел). Но самого Леву заметили — несколько улан повернули коней и понеслись на сближение, взметнув блеснувшие на солнце клинки.

Первого Лева подстрелить успел, совершенно случайно попав прямо в ненавистное лицо под каску; а когда в очередной раз передергивал затвор, выбрасывая стреляную гильзу, — следующий подскакавший поляк уже опускал испачканный в крови клинок прямо на него. Дослать патрон в ствол Лева уже не успевал, но успел отклониться в бок за свое дерево, из-за которого и стрелял — опустившаяся со свистом сабля впустую рассекла воздух — разогнавшийся конь пронес своего наездника дальше в подлесок.

Налетевший с другой стороны дерева старослужащий улан с двумя желтыми нашивками намеревался, как на учениях, красиво срубить голову наглому, посмевшему сопротивляться, русскому (его круглые еврейские глаза он не рассмотрел). Но Лева (как он только опять посмел?) вовремя нагнулся и клинок над его головой с глухим стуком неглубоко врубился в твердое дерево. Разгневанный Гороховский уже не чувствовал себя красноармейцем — в нем проснулся портовый грузчик, готовый в пьяной драке рвать и ломать своих врагов голыми руками. Бросив карабин с так и не закрытым затвором, хотя в магазине оставалось еще два патрона, он своими мощными ручищами схватил промахнувшегося всадника за сапог и, как пушинку, пихнул вверх и назад — не удержавшийся в седле поляк просто вылетел из седла, выронив саблю, которая, в свою очередь, не удержалась у него на темляке.