Куафёр из Военного форштата. Одесса-1828

— Никаких. Сказали только, что Викентий Ранцов — взрослый человек, к тому же дворянин, могущий сам отвечать за свои поступки. Но он не хочет давать полиции никаких показаний, говоря, что ему не позволяет мужская и дворянская честь… Натаниэль Николаевич, вы же знаете Дрымова лично. Умоляю вас, поезжайте к нему, убедите его. Они должны, они обязаны выпустить моего сына. Ну, посудите сами, не может же он остаться на ночь в ужасной тюремной камере, среди убийц, насильников, клопов и вшей. Или это специально делается, чтобы вырвать из Вики некие признания?

— Ах, что вы такое говорите, Любовь Виссарионовна! Ну, сами подумайте: мыслимое ли дело, чтобы русская полиция занималась столь неблаговидными вещами?!

Натан постарался, чтобы эти не аксиоматические слова звучали поубедительней. И кажется, получилось. Ранцова не стала вновь плакать, к чему была близка. Горлис же думал, как ему сейчас поступать. Можно не сомневаться, что в сложившейся ситуации действия Дрымова имеют прочное обоснование. Поэтому ехать к нему сейчас, вечером, отрывая от семьи — жены, детей, смысла не имело. Афансий всё равно ничего предпринимать не станет, а того гляди, еще и обозлиться. Лучше прибыть завтра утром, перед библиотечной работой. В имеющихся обстоятельствах частный пристав наверняка ждёт визита и будет готов к расспросам.

Вот только как объяснить это всё Ранцовой, как ее утешить, чтобы она отдохнула, выспалась и не воспринимала ситуацию в исключительно трагических тонах.

— Любовь Виссарионовна, я действительно немного знаю Афанасия Сосипатровича. И уверен, что ехать к нему сейчас бессмысленно. А то и во вред — это способно только обозлить его. Но я обещаю, что завтра же с утра буду у него в кабинете. Тогда поговорю обо всем и узнаю, чем могу вам помочь.

— Да, благодарю вас! Но Вики… Что ж, Вики проведет эту ночь в тюрьме?

— Увы… Но завтра же я всё выясню. Это ненадолго, уверяю вас. Я уверен… Я почти уверен в этом!

— Знаете, Натаниэль Николаевич, вот если бы вы… вот если бы вас… Представляете ли вы, что такое — ночевать в тюрьме, среди нечистот и миазмов?

— Представляю, Любовь Виссарионовна, очень хорошо представляю. Я был в одесской тюрьме.

— Долго?

— Долго! Чуть менее недели.

— Да? — недоверчиво воззрилась гостья.

— Да. Там тоже жизнь. К тому же Викентий Сергеевич, в соответствии со своим дворянским званием, будет помещен в нехудшую камеру… Я понимаю всю вашу боль, но иного выхода нет, нужно ждать завтрашнего дня.