В поисках Лин. История о войне и о семье, утраченной и обретенной

Этот просторный одноэтажный дом построили после войны мои бабушка и дедушка по материнской линии, воплотив в нем свою веру в современность: простой, в духе американской архитектуры Фрэнка Ллойда Райта, он стоит на лесистой вершине холма за окраиной поселка. Мне повезло – в детстве, в 1970–1980-е годы, я проводил здесь каждое лето с двоюродными братьями и сестрами, радуясь огромному саду и плавательному бассейну. Но после вчерашнего рассказа Лин мое отношение к этому месту иное.

У меня в руках газета «НРК Ханделсблад» от 14 января 2015 года. На первой полосе фотография: на фоне парижской Триумфальной арки длинная очередь выстроилась за журналом «Шарли Эбдо». Прежде тираж издания не превышал сто тысяч, но после убийства карикатуристов напечатано пять миллионов экземпляров. В новом номере – фотографии нью-йоркского Эмпайр-стейт-билдинг и Национальной галереи в Лондоне, подсвеченных в цвета французского флага, под заголовком «Террор в Европе». Стрельба в Париже названа «военными действиями». В статьях и авторских колонках пишут об угрозе жизни евреев во многих странах, о закрытых из опасений перед новыми нападениями синагогах. Идут разговоры о массовой эмиграции. В прошлом году из Франции в Израиль уехало семь тысяч евреев, сообщается в одном из текстов, и количество уезжающих растет.

Так странно думать об истории Лин и недавних террористических атаках здесь, в этом доме, где мне все знакомо: и паркетные полы, и стильная мебель, современная и антикварная, и большие динамики стереосистемы, из которых во времена моего детства всегда звучала классическая музыка. На стене у двери висит маленький карандашный набросок, сантиметров десять по диагонали, – утка в зарослях камышей на пруду. Всего несколько дней назад я узнал, что этот рисунок подарили двоюродной бабушке моего дяди еврейские соседи как раз перед тем, как их депортировали на восток. Они не вернулись. Как и большинство из ста семи тысяч голландских евреев, которые прошли через транзитный лагерь Вестерборк. Так этот набросок оказался в нашей семье.

Глядя на него, я вспоминаю слова Лин об историях и семьях, с которых начались наши разговоры. В самом квадратике с карандашными штрихами нет никакой информации: без семейной истории, если бы не осталось никого, кто знал бы его происхождение, он оказался бы в мусоре. Я признаю, что для меня Беннеком был местом без истории: он всегда казалось мне современным и отождествлялся лишь со счастливой юностью. Но теперь я воспринимаю его иначе.