Тайны гор, которых не было на карте [calibre 4.19.0]

– И что случилось, если так хорошо было?

– Негоже поднимать вампира, который искал знания не для себя, а для того, чтобы убивать душу человека. Сказано – убей, если человек в поле убил другого человека преднамеренно. Они думали: вот поймет вампир, что хорошо быть человеком, что пора ему лечится, и придет, и поклонится, или обиженный им помощи попросит. Но презренный металл не дает покоя ни вампиру, ни проклятому. Дали человеку знания, вышел и понял: если кровь пущу, завтра душа его придет ко мне и полюбит, как душу свою. И не разбирали, шли за вампиром. Одного подкопал вор и унес, а он не подсчитал убытки, второй – убит, дал накрыть себя крышкой гроба. Если полюбился человек, сначала посмотри, что представляет из себя в земле твоей, а не полюбился, кто поливает его грязью. Люди легко соглашаются, зачастую не понимая, что грязью облиты сами, а хвалится в нем ужас. Если человек не ищет меня, почему я должен его жалеть? Закон для всех – это уже не человек, это камрад нечисти. Не так сложно преклонить ухо к вампиру и послушать, о чем он шепчет. Какой вампир смог бы стать Богом? Сколько их было? Все они рано или поздно становятся удобрением, а бинты их горят не хуже бумаги. От меня нельзя укрыться, а вампиры жадные существа – даже прах соблазняет их, которому они умудряются найти применение. Сказал: не сотвори себе кумира, будь как Бог, потому что создан по образу и подобию – а человек все время ищет кого-то, кто бы встал над ним и повел за собой.

– Нашел с кем сравнить… Еще была такая история: жил-был народ, беспечно, ибо ты был среди них. И нашли на него вампиры и убили всех до одного, и камня на камне не оставили – и канул народ в лету. Что же ты не учил их драться? Иосиф… Иосиф был исключением из правил, а тот народ – правилом.

– Разве я не учу? – возмутился Дьявол. – Я учу защищаться! Но попробуй-ка тебя заставить! Всегда так: хорошо человеку – и он уже забыл о врагах. Ты тоже Иосиф: продана в рабство и брошена в темницу, но люди, которые продали тебя, никогда не раскаются. Видишь ли, в твоем случае рубище тебе готовил отец. Так зачем показывать ему и тем, кто был с ним, свою боль? Твой конец и начало – земля, а не бог, который устроил себя на ней. Все они – мертвое жужжание, рана, которая стала язвой.

– Ну, земля хранит Бога…

– Земля прозрачней кристалла, который ты видела. Она не хранит, но имеет запись. А рисует она точно так же, как прямолинейный камень, который в кармане у Борзеевича. Если там шевелится что-то нечитабельное – это мерзость, если у тебя чувства, с которыми не можешь сладить – это тоже мерзость.

– А ты, Борзеевич, что молчишь? – Манька повернулась к Борзеевичу, который жмурился от солнца, разглядывая еще одну гору – выше той, которую, наконец-то, покорили.