Тридцать седьмое полнолуние [litres]

…Теплый камень с оглаженными прибоем боками, липкие от арбузного сока пальцы…

Вот что это? Когда?

Гвоздь выкинул окурок в щель за окном.

– А ты, Немой, к весне борзеть стал. – Голос его звучал равнодушно, но выдали глаза – блеснули злым любопытством.

– Ну и? Тебе не пофиг ли, Гвоздик?

– Пока не лезешь на мою территорию – однописсуарственно. Так что хамей, но не зарывайся. Понял?

– Вполне.

– Вот и умница. А теперь колись, на хрена концерт? Это ж не ты сделал.

– Почему? Сам говоришь, оборзел.

– Не в твоем стиле.

Ник приподнял брови, демонстрируя удивление.

– Охота за другого к Упырю идти? – не отставал Гвоздь.

– Почему за другого? У меня был выбор. Мог промолчать.

– Выбор. – Гвоздь сплюнул за окно. – Был бы у меня выбор, я бы Упыря…

Он выругался.

– Боюсь, с физиологической точки зрения это невозможно, – заметил Ник. – Хотя… Ut desint vires, tamen est laudanda valuntas.

– Чего? – удивился Карась.

– Пусть не хватает сил, но желание все же похвально.

Гвоздь хмыкнул.

– А не хочешь узнать, кто стрельнул? – предложил он. – Морду начистишь, все утешение.

– Не думаю, что это мне поможет.

Карась спрыгнул с подоконника, повел острым носиком.

– А слыхали, чего говорят? – спросил он. – Когда Упырь был маленьким вонючим Упыренком, к нему Псы приходили. Печать поставили. А л-рей снял.

– Больше слушай! Кто б его потом в гимназию пустил!

– По закону все освобожденные от проклятия… – начал Ник.

Гвоздь закашлял-заперхал.

– Ну ты даешь, Немой! У кого тот закон!

– Вот именно.

Помолчали.

Ник снова потрогал стену, но больше ничего не вспоминалось.

– Ладно, я пошел.

– Удачи, – пожелал в спину Гвоздь.

Коридоры опустели, и только из малышовой рекреации доносились голоса – там начиналась продленка. В окно было видно, как отчаливают со стоянок автомобили, унося в прохладных, кондиционированных салонах «деток».

Перед дверью Ник задержался. В отполированной табличке отразилось его лицо с сердито закушенной губой. Это же смешно – бояться завуча! Но он боится.

Одернул мундир, провел ладонью по медным пуговицам.

– Разрешите, господин Церевский?

В кабинете полумрак – шторы задернуты. Но Упырю хватило одного взгляда, чтобы засечь мундир дешевого сукна и приютскую нашивку на плече.

– Фамилия! – прозвучало резко, как хлыстом щелкнул.

– Зареченский. Восьмая параллель. Класс «бэ».

Завуч выдернул из стопки тетрадей ту, в которой писал Циркуль. Зашелестели страницы.

Громко тикали часы на стене, поблескивали стрелки. У Ника зачесалась шея, натертая жестким воротником, но он не шелохнулся.

Упырь может сделать запись в личном деле, а его обязательно просматривают на комиссии. Накапать директору приюта. Заставить отсиживать в пустом классе после уроков каждый день, неделю или больше. Вытащить на общее собрание и отчитывать, пока стоишь навытяжку под насмешливыми взглядами «деток».

– Ну что же, Зареченский. Рассказывать, какой ты идиот, я не буду, ты сам это понимаешь. Напоминать, как легко потерять «королевскую квоту», тоже нет необходимости, не так ли? – Упырь улыбнулся, и Нику показалось вдруг, что ерунда, которую нес Карась, совсем не ерунда. Была печать! – Можешь идти. Два часа карцера.