И жизнью, и смертью
- Автор: Рутько Арсений Иванович
- Год: 1970
- Язык: русский
- Год: Детская литература
- ISBN: не указан
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «И жизнью, и смертью». Краткое содержание книги:
АВТОР
Луженовский встал и, с усмешкою склонив голову, сказал фон Лауницу:
— Не кажется ли вам, ваше превосходительство, излишним сие представление? Будучи пойманы, бунтовщики почти всегда становятся казанскими сиротами: дескать, повинную голову меч не сечет… Со старикана, конечно, взять особо нечего — темнота, а вот вы этого Микулу Селяниновнча поспрошайте, как он изволит насчет чужой собственности помышлять.
Молодой арестант неожиданно улыбнулся разбитыми губами.
— В корень глядишь, ваше благородие! — Он мотнул головой, откидывая упавшие на лоб черные, мокрые от пота волосы. — Со мной разговору, как с Сысой Спиридонычем, не получится. Вы считаете: вам бублик, а нам от него дырку. А где же справедливость? Нету ее! Вон, пошли питерские рабочие за справедливостью к царю-батюшке. И ведь не с бунтом пошли, а с молитвой. С иконами. С царскими патретами. А им чего? Сколь тысяч постреляли!
— Довольно! — крикнул фон Лауниц, вставая. — Митенька!
— Слушаю, ваше превосходительство!
— Скажите на кухне, чтобы старику дали полпуда муки. И пусть отправляется домой. Пусть знает, что не враги его управляют государством, а люди, сочувствующие народу в посланном ему богом несчастье… Слышал, что я сказал, старик?
Тот снова повалился на колени.
— Спаси тебя господи, барин! Спаси и помилуй! И детям и внукам накажу бога молить… Полпуда — это ежели с лебедой, так это же я всей семьей месяц житель! А там, глядишь, картоха. Господи боже ты мой!
Молодой арестант смотрел на старика с жалостью.
— А мне, превосходительство и благородия, не иначе как прямиком в казенный дом?
— Так ты же, Никандр Архипов, человеческого языка все равно не понимаешь, — усмехнулся Луженовский. — Врежут тебе, любезный, сотенку-другую плеточек — шелковый станешь. Да еще по Владимирке прогуляешься.
— И то! — почти добродушно рассмеялся Никандр. — Самая торная, самая топтанная в Расее дороженька!
— Уведите! — приказал фон Лауниц.
И пока стражники выталкивали Никандра Архипова, старик продолжал ползать возле письменного стола.
От губернаторского дома до тюрьмы стражники вели Никандра посередине улицы, встречные останавливались и долго смотрели вслед. Сытый купчина, подбоченясь в дверях лавки, одобрительно кивал:
— Там отучат бунтовать, милый, отучат на чужое зариться!
Стоя у ворот своего дома, Гриша тоже увидел арестованного и стражников и тоже смотрел, пока они не скрылись за углом. Стоял и думал, что сейчас этого избитого крестьянского парня, может быть, посадят в одну камеру с Вадимом Подбельским, потом их осудят при закрытых дверях и погонят по каторжным этапам.
Не отдавая себе отчета, зачем он это делает, Григорий дошел до угла и медленно побрел следом. И провожал арестованного до самой тюрьмы.
3. „…ЗАМЕЧЕН В ДУРНОЙ И ОПАСНОЙ КОМПАНИИ”
До назначения на губернаторский пост фон Лауниц занимался доступными ему экономическими исследованиями, — это давало ему право считать себя знатоком земельного вопроса. Он знал: в Тамбовской губернии около трех миллионов крестьян владеют таким же количеством земли, какое принадлежит владельцам трехсот с лишним имений. Бедняцких семей в губернии насчитывается куда больше половины, живут в ужасающей нищете, мрут, как мухи.
Цифры мелькнули в памяти губернатора, пока Митенька подталкивал плачущего старика к двери.
— Милостивцы! Милостивцы! — бормотал тот, размазывая по грязным щекам слезы.
Наконец тяжелая, обитая кожей дверь закрылась.
Фон Лауниц жестом пригласил оставшихся в кабинете к столу:
— Что будем делать перед лицом надвигающейся от Саратова орды?
— Я полагаю, ваше превосходительство, — со всегдашней своей иронической усмешкой протянул Луженовский, — что беспокоиться нечего. Бегущие от господина Столыпина мужики ненавидят своих помещиков, зарятся на их хлеб, считая его своим. На тамбовской земле они рассеются, ваше превосходительство.
— Полагаете?
— Убежден-с. Я знаю психологию этого сброда: каждый заботится только о себе. Гораздо более серьезная опасность — писульки, сочиняемые, нет сомнения, весьма грамотными людьми, вроде того же Подбельского. — Луженовский ткнул пальцем в листовку. — Нынче ночью в железнодорожных мастерских такие на всех стенах расклеены. Служба доносит — возбужден народ чрезвычайно.
Фон Лауниц вопросительно глянул на полицмейстера, тот неподвижно смотрел в стол. Обрюзгшее, одутловатое лицо, седой ежик волос, усталые, больные глаза. Тоже досталось ему в это лето как миленькому! Одна история с Вадимом Подбельским, сбежавшим в марте из полицейского участка, чего стоила! А теперь понаехали из Петербурга и Москвы студенты, мутят и рабочих, и гимназистов, и в реальном училище. В рукописных копиях распространяют статью Максима Горького, где черным по белому написано: «А так как Николай II был осведомлен о миролюбивых намерениях его бывших подданных, безвинно убитых солдатами, — мы и его обвиняем в убийстве мирных людей». Так и разрастается смута!