И жизнью, и смертью

— Мать, налей ему валерьянки! — сердито буркнул Александр Ильич, уходя.

Хлопнула дверь. Младшая сестра со слезами на глазах смотрела на Григория.

— Ой, лихо ты мое, лихо! — покачала головой мать. — Чует мое сердце — не сносить тебе головы, сыночек. Горячий ты и справедливый. А таким-то горше всех живется.

К вечеру на другой день зашел Андрей, посидел, внимательно посматривая на товарища.

— Максим умирает, — глухо сказал он.

На улице после вчерашнего крика и шума стало тихо, и мать скрепя сердце разрешила Григорию пойти с Андреем. Тот повел его прямо к Максиму. Умирающий лежал не в том доме, куда его после вчерашних побоев внесли, а в крошечной избенке на одной из окраинных улиц на берегу Цны. Выпал снег, но река еще не замерзла. Черная, она дымилась холодным паром, и по ней плыла снеговая шуга.

Уже сгущались сумерки. Три небольших оконца пропускали в домик мало света, на столе, возле кровати, где лежал Максим, горела трехлинейная лампа. В ее свете белое, изможденное лицо пожилой женщины, сидевшей у кровати, могло бы показаться мертвым, если бы не написанное на нем страдание. Она не обернулась на скрип двери.

Еще несколько человек было в комнате. Возле кровати сидел широкоплечий мужчина во всем черном, — Григорий не сразу угадал в нем священника. Плакала большеротая девушка, которая вчера кричала «Максим, не смей!». Низко наклонившись над лицом умирающего, старушка умоляла о чем-то сына, но он смотрел на нее с сожалением и только повторял с укором:

— Мама!.. Мама!.. — Но вдруг последние силы вскинули его на постели, он, хрипя и задыхаясь, крикнул: — Мама! Он этим крестом… когда шли… благословлял… а они меня ногами… ногами… ногами…

— Да простит тебе господь, сын мой! — глухо пробормотал священник, вставая и пятясь к двери.

— Пусть он вас сначала простит, святой отец, — прохрипел Максим.

— Не уходите, батюшка! Не уходите! — умоляла мать.

Максим резко откинулся назад, на подушки, и по подбородку его потекла черная струйка крови… Священник, наклонившись у низкой двери, поспешно вышел; от него на стоявшего у порога Григория пахнуло запахом ладана.

— Все. Пойдем, — сказал Андрей.

Кто-то толпился в передней и на крылечке, дверь не закрывалась, в доме в голос рыдала мать.

Улицы на окраинах не освещались, мальчики в темноте с трудом выкарабкались на береговой обрыв Цны. Здесь Андрей потоптался, вглядываясь в темные силуэты домов, в раскачивающиеся на ветру черные голые деревья.

— Вот какими должны быть люди! — пробормотал Андрей. — Побольше бы таких, как Максим и Подбельский. Ну, завтра о Подбельском еще вспомнят.

— Ты что-то знаешь, Андрей! — с обидой упрекнул Григорий. — Почему ты относишься ко мне с предубеждением? Ведь ты же веришь, что я не предатель, не могу им быть.

Андрей долго не отвечал, потом взял товарища за пуговицу шинели.

— Знаешь, пойдем в театр. Там сегодня будет полно народа.

Удивленный Григорий помолчал, боясь, что мать опять станет беспокоиться, если он вернется поздно.

— А билеты? — неуверенно спросил он.