Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Мадам Шупо крадется к ванной, она слушает, но постучаться не смеет, хотя знает, что дядя Филипп уже в халате и чистит зубы. Мадам Шупо не жена, нет, хотя вот уже семь лет, как живет в этом доме, хотя она, собственно, и обставила этот дом по строгим указаниям дяди Филиппа. Но жена? Нет, она не жена. Они живут «так». Это современно и либерально.
Наконец, подойдя к приоткрытой двери ванной, она говорит певуче:
— Вы скоро, мой дорогой?
И дядя Филипп отвечает, вынув зубную щетку изо рта:
— Сейчас, моя дорогая!
Как в романе.
В столовой снежная скатерть на круглом столе. Тарелки с гербами. Серебро блестит. Посреди стола в хрустальной вазе улыбаются толстые мордочки роз.
Виргиния вносит блюдо, оно дымится. Это воздушный пирог из молоденькой картошки. Тонкое кушанье воскресных дней. Виргиния в куцем переднике и пенсне. Она ведет весь дом, все хозяйство. Ей доверяют вполне, ее снисходительно боятся. Стучат вилки, дымится воздушный пирог, хрустит салфетка в руках.
Звонок. Кто это? Сэр Бов, или архитектор Бено, или герцог де ла Клош?
Это только я.
Мне открыла Виргиния.
— Мосье дома?
— Дома, мадемуазель, — сказала Виргиния.
Ее брови были сдвинуты, пенсне блестело.
— Не ставьте чемодан на пуф, — сказала Виргиния, — пуф светлый.
Я поставила чемодан на пол. Дядя Филипп с салфеткой в руке вышел в переднюю.
— А, ты, дитя мое? Я тебе рад! — сказал дядя и нахмурился: — Почему пыльный чемодан на светлом ковре, мое дитя?
Я схватила чемодан в руку.
— Ах, милочка! Что ж вы стоите с чемоданом в руке? — спросила мадам Шупо, выглядывая в полуоткрытую дверь.
Наконец меня освободили от чемодана.
— Идем завтракать, — сказал дядя, как истый либерал.
Виргиния презрительно поставила мне тарелку. Мадам Шупо подвинула стакан.
— Так ты лишилась службы? — спросил дядя. Я сказала:
— Да и думаю, что вы мне поможете отыскать другую. Время тяжелое, кризис, — добавила я, криво улыбаясь.
— Кризис… — сказал дядя, обращаясь уже к мадам Шупо. — Вот говорят: кризис — народное бедствие. Но с другой стороны, дорогая, по-моему, сейчас время, благодатное для того, чтоб проверить свои знания, свои способности. Возьмите, например, меня. Разве меня уволят? Разве я когда-нибудь лишусь работы? А почему? Потому что я хороший работник, потому что я необходим. Моего же коллегу, Дюваля, уволят бесспорно: он работает хуже меня. У него жена, ребенок. Но что делать? К тому же я не фантазирую, я не мечтаю стать художником, артистом, богемой. Я — честный труженик, и мной дорожат, — добавил он, помолчав.
— Вы правы, — сказала мадам Шупо.
— Или моя секретарша, мадемуазель Кемпер. Ах, дорогая! — воскликнул дядя, подливая себе вина. — Представьте себе: молодая женщина, хорошенькая, умница, и какой работник! Что меня поражает в ней, так это умение одеваться на те гроши, которые она зарабатывает. Она одета как королева! Умение, понимаете ли, работать, жить!
— Вы правы, дорогой! — сказала мадам Шупо, без большого энтузиазма.
— Кризис, кризис, — продолжал дядя, — действительно сложная штука. Иногда ко мне в бюро приходят девушки с просьбой о работе. Но поймите же: теперь нет работы. Я никого не могу устроить на работу, будь то моя родная дочь или… н-да… сестра.
— Ах, ужасно! — сказала мадам Шупо рассеянно, нарезая тонкими ломтиками телятину.
Она начала есть телятину, сильно двигая челюстями и шумно глотая.
— Ну да же, да! — встрепенулась она вдруг. — Конечно, вы не можете всех устраивать.
— Не могу, хотя мне очень жаль безработных, особенно одиноких девушек.
— Но, дорогой, вы не в состоянии взять их к себе, кормить и одевать, — заметила мадам Шупо тоном чрезвычайно рассудительным.
— Не в состоянии, — сказал дядя, решительно глотнув последнюю каплю вина.
— Кстати, — сказал он, обернувшись ко мне и как бы вспоминая о моем присутствии. — Ты еще, кажется, не видала нашей новой гостиной, дитя мое?
— Нет, — сказала я.
— О, так посмотрим же! — обрадовался дядя, вставая из-за стола. — Настоящий Людовик XIV, музейная мебель. Лувр и Фонтенбло подрались из-за нее. Но получил ее я. Настойчивость!
— Всего хорошего, дядя! — сказала я, тоже вставая.
— А кофе? — спросила мадам Шупо. — А кофе, милочка?
— Я не пью кофе — и спешу: боюсь опоздать.
— Да, опаздывать вообще не следует, — заметил дядя. — Вот знаете, дорогая, один мой знакомый вечно всюду опаздывал. Однажды он опоздал на одно важнейшее заседание, разорился и покончил с собой.