Умереть на рассвете

Втайне он, конечно, предполагал, что все будет не совсем так, как мечталось. Но все обстояло хуже. Давила земляная крыша (солому в голодную зиму скормили скоту, а новой не нашлось) — сидишь, словно в блиндаже, присыпанном землей от разорвавшегося снаряда. Мыться пришлось у соседей, потому что отцовскую баню сожгли дезертиры (не братья ли Ухановы?), а вместо свежего белья обошелся застиранными подштанниками и рваной рубахой. Про пироги он и не заикался.

С подарками тоже вышло худо: мать, пощупав платок, убрала в сундук — мол, похороните в нем! Марфа, супруга, глянув на туфли, буркнула, что ходить в них некуда — церква заколочена, поп заарестован, а за коровами убирать так и в лаптях сподручно. Батя, пытаясь побриться, едва не перерезал горло.

Когда уходил, помнил своих родителей, конечно же, немолодыми, но полными сил. Теперь же отец превратился в беззубого подслеповатого старика, а мать — в сухонькую старушку, боявшуюся всего на свете. А жена…

Затоптав окурок, Иван пошел в избу. В потемках наткнулся на скамью, стоящую посередке избы, больно ушиб ногу. Торопливо раздевшись, Иван юркнул под бок к жене и положил ей руку на грудь.

— Отстань, дай поспать, — сонно зашевелилась супруга, стряхнув руку.

— Да ты чё? — обиделся Иван.

Марфа, поняв, что он не отстанет, легла на спину, подтянула повыше подол.

— Токмо давай быстрее, устала я, — зевнула жена так, что скулы свело и все желание у мужа пропало. Укладываясь рядом, не выдержал, выматерился.

— Отвыкла я, — равнодушно сообщила супруга. — Ты в следующий раз, как захочешь, так по этому делу к девкам ступай. Или к Фроське. Видела, как она тебе глазки строила.

— К какой Фроське? — оторопел Иван. Даже злость прошла — законная жена посылает мужа к какой-то девке. А кто ему строил глазки, он не заметил.

— К Пашкиной Фроське, братана твоего жена. Ну, вдова уже, — поправилась Марфа, немного проснувшись. — Пашка-то в германскую сгинул. Токмо ты гляди — ежели за домом кобыла чалая стоит, не ходи. На кобыле к ней начальник из волости ездит, за самогонкой. Но было ли у них чё, врать не стану, свечку не держала. Сходи, в окошко постучи. Может, тебе и даст. А я чё? Тридцать два скоро, старуха совсем, — сказала жена, со странным прихлебывающим звуком — не то снова зевнула, не то всхлипнула.

— Брось причитать. Тридцать два! Ха! В городе-то в твои годы бабы такие расфуфыренные ходят — ого-го!

— Так то в городе. Пущай эти крали соху на себе потаскают, тогда поглядим. Без мужика-тο каково ломаться…