Подарок на совершеннолетие [СИ] [СИ]

Вот и теперь меня как будто бы отпускает… самую малость, ровно настолько, чтобы почувствовать необходимость попросить у Алекса прощение. Все-таки мы ужасно с ним поступили… Что там говорят о благих намерениях, коими выстлана дорога в ад?

Вот уж точно подмечено, ни отнять, ни прибавить.

Замираю у Алексовых дверей, а потом стучу… три раза… и один. Наш с Басом условный сигнал: «прости меня» называется, жаль Алекс не знает об этом.

И не отзывается, но я все равно толкаю дверь от себя — знаю, что тот не спит. Уснуть после такого физически невозможно…

— Алекс? — Коляска парня стоит у стены, и он глядит в расцвеченную уличными фонарями ночь за окном.

— Не спишь? — отзывается он странным голосом, интонацию которого я не совсем понимаю. Однако мне становится стыдно, значит, возможно, эта интонация — осуждение…

Присаживаюсь на кушетку и опускаю голову.

— Не спится.

— Совесть замучила?

— Алекс…

— Замучила, признайся, — говорит он. И добавляет: — Я доверял вам обеим, Стефани, а вы… Боже, зачем вы все это устроили?! На что рассчитывали?

— Мы думали, что если ты… увидишь ее такой, — слова вязнут на одеревеневшем языке, так что мне с трудом удается исторгать их из себя, — если поймешь, какая она…

— Думаешь, я не понял этого после… — и запинается, хотел, должно быть, упоминать Юлианово видео, однако вовремя сдерживается, — раньше? Думаешь, так поступают настоящие друзья? Тычут друг друга лицом в грязь? Заставляют страдать? Обманывают?

Каждое его слово ранит до крови…

— Прости, Алекс, — шепчу еле слышно. — Прости, мы не хотели…

Молчит… и я жалею, что не захватила носовой платок. Как пить дать, буду реветь… понимаю, что Алексово разочарование разрывает меня изнутри. Жжется… свербит… прорывается гулким вскриком:

— Прости! — почти в голос. Он только качает головой.

— Я не держу зла… просто разочарован. — И добивает: — Сама прости себя. Это сложнее всего… — тогда я утыкаюсь лицом в ладони и плачу.

Так мы и сидим до самого рассвета.