Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

– Меня зовут Ефим Львович, – сказал этот странный пришелец. – Надеюсь, это имя вам ещё о чём-то говорит.

Я не готов был вспоминать. И вовсе знать не хотел я ничего такого, на что могли мне намекнуть, а то и навести на мысль.

Не дождавшись ответа, он переспросил:

– Быть может, вы помните меня как дядю Фому?

Я упрямо замотал головой: ни да, ни нет.

– Ваша бабушка… – начал было старый еврей и осёкся.

Пришелец ссутулился над столом, склонив долу сивую голову. Кряжистый. Лобастый. Из хрящеватых раковин ушей торчат пучки седой шерсти. Орлиный нос парусами вздувшихся крыльев прикрывает ноздри, напоминающие два тёмных грота, заросших бурьяном, и непослушно торчащие оттуда колосья затеняют бледные морщинистые губы. Надбровные дуги в опушке косматых бровей. Все черты лица крупные и грубые, как у животного, но на удивление уравновешенные, оттого он не только не выглядел безобразным, но даже по-своему показался мне привлекательным. Внешность его была насколько неподражаемой, настолько же и выразительной. Только лишь мастеру, чью руку направляет сам создатель, по плечу из цельного куска породы высечь точными ударами сие особенное изваяние, достойное сравнения с творениями великих художников. Имя мастеру – жизнь.

Он достал из нагрудного кармана пиджака и положил передо мной на стол шприц. Детский, из игрушечного набора пластиковый шприц.

– Мой амулет, – сказал он. – Помнишь?

Помню, бабушка рассказывала, как с детьми бежала – бежала от неминуемо грядущих холода, голода и немцев. За сотни вёрст на юг. Из города в село, где добрые люди, быть может, не прогонят от себя. Приютиться где-нибудь в опустевшей хате. Осесть на плодородной земле. При огороде. В рыжего Фомку перекрашивала брюнета Фимку да щёки ему натирала свёклой, чтобы в его лице трудно было разглядеть еврейские черты. Прятала подкидыша за хатой в бурьяне, вместе со своими детьми, когда немцы приходили в село…

– Мать, то бишь бабушка твоя, говаривала, будто никакого шприца не было вовсе. Уверяет и сейчас, что всё это мне просто приснилось. Но это неправда. Шприц ожидал своего милосердного часа в тумбочке. Такая самодельная колченогая тумбочка. Шприц был заряжен, чтобы, как змея, ужалить ядом жертву. Меня…

В унисон моим воспоминаниям делился своими воспоминаниями пожилой еврей:

– Я был слишком мал, так думали все, чтобы осознавать происходящее вокруг. А плакал, потому что тосковал по мамке. Мне не говорили, что мамка умерла, а я знал. Я помню её лицо, шприц в дрожащих руках и как она умоляла твою бабушку: возьми-де, иначе уколю – и разделю грех поровну на двоих. Она задрала рукав рубахи на моей руке и нацелила иглу. И ещё она взяла с бабушки слово, что та, случись самое худое из худшего, позволит мне тихо и без мучений уйти – во сне. Мама любила меня, и любовь её передалась твоей бабушке. Так у меня стало две мамы. И обе почему-то всегда просили у меня прощения. Прощения должен был просить я…