В шаге от пропасти

Тимур понимал, что это не выход и вряд ли как-то ему поможет, но просто не мог по-другому, ему жизненно необходимо было притупить свои страдания. Выбор пал на водку — старый проверенный друг, она жесткая и капризная, зато действует безотказно, из ее лап сознанию не выбраться на волю до самого утра. Взяв несколько бутылок, он ушел к себе в комнату и заперся изнутри — не хотел никого видеть и ни с кем разговаривать.

Скинул с себя грязные, промокшие насквозь вещи и надел чистые. Затем налил себе стакан до краев и залпом осушил его содержимое, даже не поморщившись. Он не чувствовал, как водка обжигает горло, — душевные страдания затмевали все.

Взгляд невольно скользнул по камере. Тим лишь горько усмехнулся, теперь ему стало абсолютно все равно, что с ним будет. Выпив второй бокал, он прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Организм был настолько измотан, что опьянение наступило довольно быстро. Он не любил это состояние, но сейчас искал в нем свое спасение. Как ни пытался не думать об Ирине, ничего не получалось, — картинки помимо воли возникали в уставшем мозгу и мучили его, раз за разом напоминая, чего он лишился.

Гордая и неприступная, Романова сражалась с ним до последнего, но все же сдалась на милость. Она любила его горячо и преданно, доверяла безгранично, и он обязан был защитить ее, но не сумел.

Обнаженная душа металась, как птица в клетке, больно ударялась о ребра, вырывалась на волю. Новая волна отчаяния накатила внезапно, стянув все внутренности тугим узлом. Поддавшись порыву, Громов замахнулся и запустил стакан в стену, в ту же секунду звон бьющегося стекла разрезал тишину комнаты. Он ухмыльнулся: его жизнь так же, как этот стакан, разбилась на тысячи осколков, — их можно собрать в кучу, но склеить уже не получится.

Взяв со стола бутылку, Тимур принялся пить из горла, заливая свои страдания сорокоградусной анестезией. Сознание постепенно затуманивалось, он потерял ориентацию в пространстве и вскоре отключился, так и не получив желаемого облегчения.