Тысяча незабываемых поцелуев (ЛП)

Поппи осторожно села на колени на кровати, и наклонила банку в сторону лампы на тумбочке, открыла крышку и начала поиск. Когда ее рука рыскала среди бумажных сердец, я рассматривал те, что прижимались к стеклу с моей стороны. Большинство были пустыми. Банка была пыльной — знак, что ее не открывали долгое время.

Смесь печали и надежды перемешалась внутри меня.

Надежды, что ни один парень не касался ее губ.

Печаль, что величайшее приключение ее жизни заканчивалось. Больше никаких поцелуев.

Затем эта печаль вырезала отверстие прямо во мне.

Месяцы. У нее остались только месяцы, не вся жизнь, чтобы заполнить банку. Она никогда не напишет записку на сердце в день своей свадьбы, как всегда хотела. Она никогда не станет бабушкой, читая эти поцелуи своим внукам. Она даже не вырастет из подростка.

— Рун? — спросила Поппи, когда слезы покатились по моим щекам. Я вытер их тыльной стороной своей ладони. Я не решался встретиться взглядом с Поппи. Я не хотел, чтобы она грустила. Вместо этого, когда поднял голову, я увидел, что на лице Поппи было понимание, которое быстро сменилось робостью.

Нервозностью.

На ее вытянутой руке было бумажное сердце. Только это сердце не было пустым. Оно было расписано с двух сторон. Чернила были розовыми, практически сливаясь с фоном.

Поппи вытянула руку дальше:

— Возьми его, — настояла она, и я сделал так, как она сказала.

Приподнявшись, я наклонился к свету. Я сосредоточился на розовом цвете, пока не смог разобрать слова.

«Поцелуй триста пятьдесят пять, с моим Руном в спальне… после того, как первый раз занялись любовью. Мое сердце почти взорвалось».

Я перевернул сердце и прочитал что на другой стороне.

Я перестал дышать.

«Это была лучшая ночь в моей жизни... настолько особенная, как только могла быть».

Я закрыл глаза, тем не менее, еще одна волна эмоций накрыла меня. Если бы я стоял, уверен, то рухнул бы на колени.

Потому что она любила ее.

Ночь, что мы разделили, была желанна. Она не причинила ей боль.

Я подавил всхлип, который скользил из моего горла. Рука Поппи лежала на моей.

— Я думал, что разрушил нас, — прошептал я, глядя в ее глаза. — Думал, ты сожалеешь о нас.

— Нет, — прошептала она в ответ. Трясущейся рукой, жестом, заржавевшим от времени, что мы провели раздельно, она убрала упавшие пряди с моего лица. Я закрыл глаза под ее прикосновением, затем открыл, когда она сказала: — Когда все случилось... — объяснила она, — когда я искала лечение, — слезы, на этот раз, скользили по ее щекам, — когда это лечение перестало помогать... я думала об этой ночи часто. — Поппи закрыла глаза, ее длинные темные ресницы касались щек. Затем она улыбнулась. Ее рука все еще была в моих волосах. — Я думала о том, как нежен ты был со мной. Как это ощущалось... быть с тобой, так близко. Как будто мы были двумя половинками сердца, которое мы всегда называли нашим. — Она вздохнула. — Это было как дом. Ты и я, вместе, мы были вечностью — мы соединились. В этот момент, в момент, когда наше дыхание было хриплым, и ты держал меня так крепко... это был лучший момент моей жизни.