Продолжим наши игры+Кандибобер

— Спокойной ночи, — отвечаю машинально, так, будто этот разговор состоялся на самом деле.

Кладу трубку на место. Потом поднимаю, слушаю. Гудок. Так и должно быть. Гудок. Значит, все правильно. Значит, порядок. Прохожу на кухню. Горит газ. На сковородке вся в дыму лежит черная картошка.

Комната. Под ногами хрусталь. В каждом осколке — маленькие огоньки, острые и очень четкие. Как звезды. На полу созвездия. Они разваливаются под ногами с неприятным хрустом. Но чем больше я топчусь по ним, тем их больше и сверкают они все ярче.

— Га-га-га! — доносится откуда-то.

Бабич? Нет, не может быть. Это на стройке. Комната освещена уличными фонарями и созвездиями на полу. На стене висит черный квадрат картины. Шишкин. Привет Шишкину. Завтра нужно будет нанять машину и съехать к матери. В подвал. Как, интересно, поживают там мои знакомые ноги? Не протерлось ли брюхо у той кошелки… А куда диван-кровать? И кресла… В подвал они попросту не влезут… Старая надежная берлога. Или волчья яма? Нет, яма-то оказалась во мне. Надо же, где подстерегла.

Выхожу на балкон. Сумерки. Где-то у горизонта виден поворот реки и на нем красный, сочащийся блик закатного солнца. Зина сидит под грибком.

Возле трамвайного тупика поворачивает такси. Так и есть — сюда. Маша… Как давно я ее не видел!

Жаль, что молодой я еще, кости не окаменели. И потом, третий этаж — маловато. Потолки низкие. Высота комнаты два с половиной метра, три этажа — это семь с половиной плюс перекрытия, приподнятый фундамент… Всего около девяти метров… Хотя нет, неправильно. Свой-то этаж я не могу прибавлять, подо мной только два этажа… Маловато. Кирпичи внизу не помогут… Но зато завтра не пойду на работу. И спешить никуда не надо. А то спешил, спешил… Зачем? Куда? Но кирпичи — это все-таки не то… Вот булыжники… Зина будет приносить в больницу консервы, она, конечно, простит меня… Скорее всего, сайру. Это ведь наша закуска. По рублю банка. А перед уходом будет целовать меня в лоб. Она любит меня целовать. С фабрики, разумеется, никто не придет. И Маша не придет. Это точно. Несколько месяцев йода, белых стен, белых потолков, белых халатов, бинтов, несколько месяцев белой стерильной жизни.

Все дальше, дальше отступаю от края балкона. Вот я уже в комнате, в темной ее глубине, и отсюда вижу, очень четко, ясно вижу, как я, оставшийся на балконе, подхожу к самым перилам и долго смотрю вниз, на сваленный прямо под балконом битый кирпич. Этот кирпич вижу отсюда, из комнаты, вижу Зину, сидящую под грибком, Машу, поднимающуюся по лестнице, Гусятникова, с улыбкой вешающего трубку, мать в полуподвале — она лежит с широко открытыми глазами и смотрит в темноту. Вижу, как я не торопясь поднимаю на перила балкона одну ногу и в тот момент, когда от бетонного пола отрывается вторая, с силой отталкиваюсь. Проваливаясь в упругую, рвущуюся пустоту, слышу крик. Кричу не я. Я, может быть, и закричал бы, потому что в меня уже начал проникать страх, но не могу. Нет голоса. Тонко и визжаще, захлебываясь в предсмертном ужасе, орет Тов. Ворох. Нет-нет, это не я, это он разбивается вдребезги. Навсегда. Нет, еще не разбивается. Длинными обжигающими иглами проносятся вверх огни электросварки…