Параллели сходятся

Продолжая свой рассказ о том, как я познакомился с оперной сценой вблизи, должен пояснить, почему же таким встрёпанным и растерянным вбежал на сцену в роли пажа, когда шёл “Лоэнгрин”? Ну, это уже банальная случайность, которой полны все актёрские воспоминания: заболел ведущий актёр, а молодой претендент на его роль давно её готовил. Так по счастливой случайности ему досталась главная роль, которую он провёл блестяще и тем самым завоевал славу. А может быть, это легенда? В микроскопическом плане такая история повторилась со мной. В тот день я участвовал в репетиции “Любови Яровой” в Малом театре. В Большом не хватало мимистов, или, как сейчас говорят, “артистов вспомогательного состава”, не хватало их и в Малом. Получалось, что многие из нас участвовали то в “Соборе Парижской богоматери” — спектакле, шедшем с огромным успехом в Малом театре, то в балете “Эсмеральда”. Несмотря на то что балет и драма не такие уж близкие родственники на театральных подмостках, тут было много общего, так как Малый показывал инсценировку романа В.Гюго “Собор Парижской богоматери”, а Большой — “Эсмеральду”, балет, созданный также по этому роману. И в том и другом случае действовал народ. А потому статистам можно было даже не переодеваться, а накинув на себя пальтишко или плащ, чтобы скрыть живописные лохмотья санкюлотов, перебегать площадь из одного театра в другой.

В “Любови Яровой” я репетировал роль связиста, тянул провод, карабкаясь по многочисленным лестницам остроумной и сложной конструкции, возведённой на вращающейся сцене. И вот когда выяснилось, что заболел мимист, играющий роль пажа в “Лоэнгрине” или гонца (точно не помню), то прибежали за мной, быстро переодели (загримировался я сам) и, вдогонку выдав краткие наставления, вытолкали на сцену.

Признайтесь сами, что такое путешествие во времени от героики гражданской войны, до сказочной мифологии вряд ли могло сопутствовать “художественному успеху” исполнителя. Хорошо, что обошлось без накладок. А торчащие из-под рыжего парика чёрные волосы никто, кроме стоявших со мной рядом товарищей, не заметил. Да и вообще, кто замечает на сцене статистов и даже мимистов, хотя они уже получали по три рубля за вечер.

Меня приглашали перейти на следующую ступень сценического мастерства и занять освобождающуюся вакансию мимиста, но я понял, что любой творческий труд требует от человека всей жизни и должен он видеть перед собой ясную цель, к которой идёт по ступенькам всё выше и выше. В театре для меня не было цели, и я отлично знал, что на ступеньке мимиста закончится навсегда продвижение. Для сцены нужен явно выраженный талант. Невольно вспоминается абсолютно точный афоризм: “Талант, что деньги, если они есть — есть. Если нет — нет”. Так вот не было у меня сценического таланта. Даже в школьный хор не приняли, тем более не примут и в хор Большого театра. Балет мне тоже противопоказан. Этому надо учиться с детства. Сцена Малого театра, где я репетировал роль связиста, — не помню уже сейчас, кажется, она была бессловесной, — тоже не для меня. Быть молчальником в создании образа того или иного действующего лица — разве это действие? Тем более что скоро должен заговорить “Великий немой”. Мне же говорить на сцене запретила далеко не безупречная дикция. Правда, потом, когда я много раз выступал по радио и телевидению, один известный диктор сказал, что мой дефект речи доставил ему истинное удовольствие. “Наши-то голоса уж очень стандартизировались, — пояснил он, — не отличишь один от другого, а тут появилась некоторая индивидуальность, что сразу замечает слушатель и останавливает своё внимание на этой передаче”. В шутку он сказал: “Поступайте к нам диктором”. Но это было после того, как профессия моя определилась и выступал я по радио и телевидению уже как писатель. Ну, а в пору юности, когда мечешься по разным творческим путям-параллелям, трезвый голос рассудка заставил меня заглушить любовь к театральной деятельности, оставаясь лишь благодарным зрителем.