Параллели сходятся

Не помню, какую ставили оперу “для моего дебюта”, но знаю, что я играл “народ”. Главное действующее лицо в “Борисе Годунове”, опере, в которой мне пришлось участвовать не один раз.

В большой комнате работали несколько гримёров. Я ждал своей очереди и присматривался к гриму. Он был довольно однообразен. Сел к свободному зеркалу и стал подводить брови. В голове сверлила неотступная мысль. А вдруг дело закончится расплатой, как когда-то в детстве? Однако помощник режиссёра остался доволен моим искусством. Времени до начала спектакля оставалось в обрез, а многие ещё не загримированы. Конечно, это хорошо, если статист умеет загримироваться сам. Таким образом, я был замечен.

Долго пришлось играть в толпе горожан, поселян, изображать войско, несколько раз проходя по сцене и перебегая под сценой. Но вскоре стали поручать и более “ответственные роли”. На мне хорошо сидели всякие костюмы гостей на балу, я умел пластично двигаться, а потому мог участвовать в балетах. Помню, мне и ещё, кажется, пятерым статистам пришлось нести на поднятых руках щит с Царь-девицей и царевичем в балете “Конёк-Горбунок”. Кто-то из нас на авансцене оступился, щит покачнулся, и надо было собрать всю волю, чтобы не растеряться. Видимо, и от статистов зависит многое.

Вероятно, за всю последующую жизнь мне не удалось просмотреть столько опер и балетов, сколько за то время, когда я был статистом. Может быть, потому, что видел спектакли “изнутри”, присутствовал на репетициях, взглядом художника-подмастерья оценивал вещественное оформление спектакля, декорации, светотехнику. Всё это, конечно, обогащало меня. Именно поэтому смог перенести свой “закулисный опыт” в дальнейшую творческую жизнь.

Передо мной приоткрылись тайны и балетного искусства. В “Эсмеральде” пришлось участвовать неоднократно. И роли попадались всё отрицательные — то в ожесточённой толпе, сквозь которую приходила измученная Эсмеральда, то изображал я стражника с алебардой. Он должен вести Эсмеральду на казнь. Всё моё существо противилось этому. Подумать страшно. Ведь только что любовался из-за кулис танцами жизнерадостной резвушки, играющей с козочкой, и вдруг такая жестокость.

Не боюсь показаться наивным. Сцена есть сцена. Но тут я встретился с потрясающей силой искусств. Эсмеральду танцевала Е.В.Гельцер. Уже не молодая, плотного сложения. Такой я видел её вблизи перед выходом на сцену. И вдруг — полное перевоплощение: лёгкий, и такой высокий прыжок, гибкий стан, поющие руки. И ты веришь, что девушке этой шестнадцать, и никак не больше. С подлинным драматизмом, пользуясь могучим арсеналом художественных средств, пластикой, мимикой и чем-то ещё неуловимым, присущим только огромному таланту, Гельцер проводила последние сцены. В белом полупрозрачном хитоне, сломленная страданиями, она вызывала у зрителя и слёзы, и радость от приобщения к великому искусству. И у меня, стражника в картонных латах, с фанерной алебардой, тоже струятся слёзы, что явно противоречит роли. Потом я упросил помощника режиссёра, чтобы он меня от этой роли освободил.