Нарисуй Италию

12. Питер

Свой отъезд из Комсомольского после окончания школы Алексей называл побегом. Ни больше, ни меньше. Так себя и ощущал — сбежавшим из заключения. Наконец его жизнь не зависела от пчёл, от пенсионерского режима родителей и не ограничивалась пределами посёлка. Свобода пьянила и дурманила перспективами и множеством распахнутых дверей. Алексей верил, что везде ему рады и все его ждут, никак не мог насмотреться на Санкт-Петербург и надышаться самостоятельностью. Долго его преследовал запах мёда, ощущался в промозглой погоде и в сыром воздухе. Он просыпался с рассветом, прислушиваясь к звукам за окном, и с удовлетворением опознавал шум большого города.

Ваня окончил школу на год раньше и освободился досрочно, весь одиннадцатый класс Алексей представлял, как уедет к брату и как начнётся новая жизнь, полная приключений и приятных сюрпризов.

Первым же сюрпризом оказался сильно изменившийся брат. Ваня и раньше не отличался чувствительностью и тактом, а сейчас и вовсе напустил на себя вид прожжённого циника, Алексей никак не мог разглядеть под этой грубой оболочкой родного брата, чувствовал себя неуютно и одиноко.

Ваня поступил в Санкт-Петербургский технологический институт, туда же попал и Лёша. Выбирал недолго и в принципе рассматривал факультеты в пределах одного учебного заведения, чтобы быть рядом с братом. Ваня снимал однокомнатную квартирку с двумя студентами, те не слишком обрадовались ещё одному жильцу, но потеснились. Ваня раздобыл для него старенькую раскладушку, за неимением лучшего варианта, спальное место определили на кухне. По сравнению с огромным подворьем и садом в Комсомольском, новая жилплощадь напоминала, скорее, вагон поезда, а не полноценную квартиру. Первое время Алексей постоянно бился обо все предметы локтями и коленями, за последний год сильно вытянулся, и ещё не привык к своему новому телу, а теснота новой квартирки будто заставляла сутулиться и вжимать голову в плечи.

Наивный и вдохновлённый новыми перспективами, Алексей вызывал снисходительную улыбку у друзей Вани. Они приняли его в свой круг общения, но быстро поняли, что со своей принципиальностью и прямодушием он не вписывается в их компанию. Не всегда понимал, когда они над ним шутили, и терпеть не мог, когда кто-то плохо отзывался о девушках или родителях, мог оборвать грубую шутку или влезть с замечанием.

Алексей тянулся к друзьям брата, они выглядели такими бесшабашными и свободными. Изо всех сил пытался влиться в компанию, быть таким же цинично-самоуверенным. С подачи Вани начал курить и участвовать в квартирных попойках. Но плохиш из него никак не получался. Пары он не пропускал, а если пропускал, то ссорился с неугомонной совестью и сам себя казнил, больше преподавателей, осуждающе покачивающих головой. Хуже всего, что в этом образе он чувствовал себя ужасно неуютно, будто в чужой шкуре, но и быть таким, как раньше, тоже не мог. Он пока не мог нащупать золотую середину, его бросало из крайности в крайность и накрывало жуткой волной противоречия. Пожалуй, пубертатный период у него затянулся. Протест, начавшийся в одиннадцатом классе, переехал вместе с ним в Петербург и пышно зацвёл.