Хранительница искры

Мидэя согласно кивнула, ожидая его вопроса.

— Нам не совсем понятно откуда у тебя взялся дар и с чего это вдруг на нашем князе обнаружилось проклятье? Кажется, вы двое продолжаете что-то скрывать. Но раз мы все вовлечены в защиту святыни, по крайней мере, на данный момент, то будет честно рассказать нам всю правду.

— Есть вещи, друг мой, которыми я бы не хотел делиться даже с собственной тенью! — предупреждающим тоном, прорычал Данат, готовый вступиться в перепалку.

— Я задал вопрос не тебе, а Мидэе. И это волнует не только меня, — уже жестче заметил Лионель.

— Пусть узнают. Я расскажу, — вопреки желанию Даната, Мидэя зажглась идеей поделиться со всеми. — С момента моей первой встречи с его светлостью, я почувствовала, что с ним что-то не так, в нём проявлялась скрытая сила. Позже я поняла, что это магический дар его матери, который она схоронила в нём в момент своей гибели. Княгиня была ведуньей, очень сильной. Хотя это не помешало жнецам тьмы напасть на неё и убить. Данат никогда бы не смог воспользоваться своим даром, вместо этого рвущаяся из него сила со временем могла бы свести его с ума. Этот дар нужно было изъять и я знала как это сделать. Мне не хотелось, чтобы сила пропадала зазря, тем более, её могли позаимствовать ведьмы, присягнувшие злу…

— Расскажи Лионелю подробней, как именно ты её из меня изъяла, — едким тоном вставил Данат, сверля её укоряющим взглядом.

— Такие подробности ни к чему, — в свою очередь огрызнулась Мидэя. — Проклятье возникло из брошенных фраз, во время моей ссоры с князем. Заложенный в нём дар смешался с силой священного огня, и каким-то образом они слились с нашими словами. Я пожелала ему, чтобы он не находя себе места, сгорал от нестерпимой гложущей боли, но чтоб не тело его ныло, а душа, и чтобы ничем нельзя было унять эту жажду — и тут Данат перебил меня, вставив с издёвкой «ничем кроме тебя». Так и случилось.

— Только ты забыла сказать, что сначала начало действовать проклятье, а уже потом ты изъяла из меня дар, — снова вставил Данат. — Мне было так тяжко, что я был готов выцарапать себе глаза, а по ночам мне хотелось биться головой о стену, лишь бы только не думать о ней. Я не пьянел от вина, не чувствовал вкуса пищи и меня не влекли другие женщины. Адская боль начала съедать меня изнутри, пылая негасимым пламенем. И легче мне становилось только тогда, когда я смотрел на Мидэю, а ещё лучше, когда прикасался к ней. В тот день я почти лишился рассудка, в тот день она сама отдалась мне, и клянусь я был чертовски нежен с ней, как ни с какой другой. Потому что лаская её — я забыл что такое боль! Но она легла со мной только по одной причине — чтобы заграбастать дар моей матери, а сношение было частью ритуала!

На играющего желваками Лионеля было страшно смотреть. Казалось, он вот-вот схватится и ринется с мечом либо на князя, либо на Мидэю.