О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью

Мы, поляки, не раз пытались забыть о своем исторически сложившемся положении – между русскими и немцами. Положении государства, через которое прокладывают новые пути. Когда я думаю о Польше и поляках, о нашей великолепной и исключительной гордости, не позволяющей нам жить в неволе, не дающей нас поработить, – и одновременно вижу Варшаву – этот уродливый, по-идиотски спланированный и застроенный город; когда я думаю, что все это потому, что мы – такой народ, я задаю себе вопрос: а стоит ли так жить? Не лучше ли стать частью другого народа, в стране которого даже после урагана Второй мировой войны до сих пор стоят на прекрасно спланированных улицах каменные дома девятнадцатого века – и будут стоять еще сотни лет? Может, лучше быть такими, как французы, которые впустили немцев – неважно, охотно или нет, – и ничего ужасного не случилось, и все стоит как стояло, тогда как в Варшаве все разрушено, потому что мы вели себя как вели? Я спрашиваю себя – что лучше? Согласиться с тем, что несет очевидное ограничение свободы и очевидное унижение – ради сохранения известного комфорта, – или не согласиться с унижением и позволить уничтожить себя? Это фундаментальный вопрос. Другого не существует.

Говоря о претензиях к своей стране, я на самом деле предъявляю претензии к истории или, может быть, к географии, которые обошлись с нами столь жестоко. Без сомнения, так было задумано: чтобы нас постоянно лупили, чтобы мы изо всех сил пытались вырваться – и не могли. Такая у нас судьба. Но иногда это утомляет. Меня, во всяком случае.

Недавно я прочитал работу английского историка Нормана Дэвиса. Он рассказывает о [22]Краковской исторической школе (Krakowska Szkola Historyczna) – может быть, лучшей из польских исторических школ. “С ее точки зрения, – пишет Дэвис, – и liberum veto (право вето), и liberum conspiro (право на восстание), и liberum defaecatio (право унижать оппонента) – элементы одной и той же несчастной польской традиции”. Если в [23]Польском сейме хоть один депутат или сенатор объявлял liberum veto, закон не принимался. Даже если все высказывались за и только один человек – против, проект отклонялся. Такова была традиция. “Они [краковские историки] считали, – пишет далее Дэвис, – что крах бывшей Речи Посполитой стал следствием естественного хода событий и любые попытки воссоздать ее лишены смысла”.[24]

Так пишет английский историк, и его взгляд, очевидно, достаточно объективен. Он также отмечает, что разумно руководить страной не позволяли определенные черты польского характера, обусловленные неудачным геополитическим положением Польши. В момент опасности мы объединяемся. Но потом, в повседневной мирной жизни, добиться национального согласия полякам никак не удается. Даже самый достойный человек утрачивает волю, терпение, талант, все, едва попадает в правительство, – потому что разумного консенсуса достичь невозможно.