Мусор

Глава 8

Город был оглушительно пуст. Тюрин шёл по узкой дорожке, заменявшей тротуар: от проезжей части её отделяли высокие тополя, перемежавшиеся уже голыми каркасами небрежно разросшихся кустарников; их корни местами поднимали на дыбы плохо положенный, каменистый асфальт, и несколько раз он сильно споткнулся в темноте. В подворотнях, мимо которых он проходил, уныло взвывали собаки, и им вдалеке отвечали лаем другие. Он как будто насильно будил это спокойное, степенное молчание улицы, продвигаясь в ее таинственную глубину. Фонари почти все были погашены, лишь в редких освещённых кругах мог он разглядеть клумбы с почти высохшими, словно просто воткнутыми в землю цветами, и накиданную для подъезда к воротам щебёнку. В одном доме были освещены почти у самой земли начинавшиеся окошки: внутри на подоконнике, привалившись к горшку с привязанной к палочке орхидеей, лежала красивая персидская кошка и, вальяжно откинувшись на спину, приглаживала языком выпуклый нежно-розовый живот. Заметив прохожего, который внезапно остановился поглазеть на нее, она подняла на него свои круглые жёлтые глаза и, забыв спрятать язык, ужасно глупо уставилась, не мигая. Вдруг одёрнулся тюль и худая женская рука бесцеремонно ткнула её. Кошка огрызнулась, но её грубо швырнули с подоконника, поднося голубую лейку к орхидее. «Чтоб не сглазили», – усмехнулся Саша и побрёл дальше в свою пустоту.

Как же гадко они смеялись! Саша вдруг осознал причину своего отвращения, которое возвращалось вновь и вновь, стоило только вспомнить отдельные слова, влекущие за собой целостный образ услышанного и против воли воображённого. Дело было не в том, что сами истории рассказывались какие-то примитивные и этим противные; и не в том, что забавными их считал дядя Шура; оскорбляло его то, что над ними искренно и беззаветно смеялись друзья, чьё остроумие он почти боготворил и неизменно сравнивал с ним всех весёлых товарищей в Москве, не в пользу последних. То, что они – разумные, свободные, смешные, – находили извращённое удовольствие в этой пошлости, не просто одобряли её – чёрт бы с ней, нашей, и вправду, животной и простой натурой, – но выбирали предметом разговора; высмеивали не абсурд, но саму суть ситуации; то, как они заискивали перед этим примитивным старичком, как прислушивались к его мнению, ценили прожитый опыт; то, что всё это теперь было удовлетворявшим их досугом – именно этого он не мог вынести. Именно разбитые идеальные образы, разорванная надежда на возвращение счастья своей юности в полном, неизменном виде, хотя бы на час, подобно спасительной галлюцинации наркотиков, переносящей на миг в осязаемый прекрасный мир; оказавшаяся запертой дверь в прошлое, существование которой подпитывало его силы много лет, – всё это заставляло его сейчас мучиться чем-то, больше напоминавшим тошноту, чем разочарование.