Вспомни меня на закате

Открываю глаза, всё та же церковь, те же многочисленные родственники, все в черном, грустные и обеспокоенные собрались вокруг меня.

— Что случилось? — Спрашиваю у папы, который сидел на корточках возле моего лица, я же лежала на лавке в притворе, голова покоилась на, кет-то заботливо положенной, куртке.

— Ты потеряла сознание, Кать, — говорит папа, и я пытаюсь встать. Голова кружиться и не много подташнивает, но я перебарываю себя и иду к маме, прощаюсь и не много отойдя продолжаю смотреть на неё. В глазах сухо, как будто песок насыпали, но я упрямо продолжаю смотреть и пытаюсь запомнить каждую черту, каждую морщинку на лице. На душе паршиво, но держусь, больше не собираюсь плакать. Я запомню маму, а потом дам волю эмоциям.

Когда всё закончилось, и мы поехали домой, даю волю слезам. Они льются и, кажется, нет им конца.

Дома, не раздевшись, плюхнувшись на кровать, продолжаю плакать, тихо, беззвучно. Ко мне в комнату заходят по очереди родственники, но я делаю вид, что сплю. Никого не хочу видеть.

Черт. Как же больно. Как будто душу вытащили и терзают тысяча демонов.

«Всё пройдет» — всегда говорила мама, когда у меня что-то случалось, даже тогда, после выступления, я сидела на кровати и горька плакала, а она обнимала одной рукой, а второй гладила по волосам и говорила, что «всё пройдет и через время буду вспоминать это с улыбкой». Нет, мама, не буду. Мне тебя уже не хватает.

Кажется, начинается истерика. Мелкая, не прекращающаяся дрожь по всему телу, всхлипы и звон в голове. Сползаю с кровати и шатающейся походкой добираюсь до стола, где стоит бутылка с водой. С третьего раза получается дрожащей рукой открыть и сделать глоток. Потом еще один. И еще. Чуть отпускает, трясти начинает меньше, и я возвращаюсь на кровать. Вспоминаю каждый момент своей жизни до того, как всё пошло под откос.