Обрушившая мир (СИ)

И зачем я здесь, когда у Люцифера столько дел? И война, и армия, и заговоры за спиной.

— Что с Вине? — рискую спросить я.

Ответа, как ожидалось, не получаю. Бесстрастный взгляд Антихриста не выражает ничего. Либо всё.

Мы застываем напротив тяжелых железных дверей с дюжиной замков. Я не знаю, что за ними, но инстинкты приказывают держаться как можно дальше. Как кажется, Самаэль тоже медлит. Боится? Эта мысль абсурдна: не может Антихрист бояться кого-нибудь, но заставляет задуматься: а вдруг? Кто же там, раз сын самого Сатаны опасается зайти?

Сглотнув, он протягивает руку к двери, невесомо касается ее кончиками пальцев. Железо отзывается тонким звуком, схожим со звоном хрусталя, и они медленно, без чьей-либо помощи, отворяются. Глубоко вдохнув, Самаэль резко шагает вперед, будто ничего важней в жизни не делал, и мне, немного обескураженной, остается вновь последовать за ним.

Оказавшись по ту сторону дверей, я понимаю, почему он набрал в грудь побольше воздуха. Здесь невыносимо душно, что я ощущаю, как на лбу выступают капельки пота, а в воздухе пахнет чем-то странным, не свойственным Дворцу. Кладбищенской землей, соображаю я.

Посреди широкой комнаты стоит высокая кровать с балдахином, у нее замерли три темные худые фигуры, несущие свою стражу. Несмело, осторожными скользящими шагами, Самаэль подходит к ним, кивает собравшимся, умирающему… Пораженная до глубины души, я смотрю на лежащего в кровати. На бледного Смерть, дышащего с хрипом. С таким скрежетом обычно двери склепов открываются.

Больше всего мне хочется оттащить Самаэля подальше и расспросить обо всем. Совсем не представляю, как можно было довести Смерть до такого состояния, он у нас старикашка довольно бодрый. Еще интересней, что тут делают остальные три Всадника. Хотя, нет, последнее ясно: собрались почтить память умирающего. Но не может же он…

Стараясь не вглядываться в пепельно-серое лицо, я смотрю на других.

Чума наконец заняла свое место, стоит тут, легко улыбается. Бледная, тонкая, полупрозрачная, как лепестки ее любимых белых роз, но платье на ней — черное, страшное, будто бы обгорелое, и сказочно-воздушные кружева тут никак не вяжутся. На лице — темная же шляпа с сеточкой, надежно скрывающая глаза ото всех, но взгляд у нее так или иначе очень тяжелый, как дыхание тяжело больного.

Война рядом с ней — небрежно рассыпавшиеся по плечам осенние волосы, горящий взгляд, полубезумная улыбка. Пальцы ее всегда запачканы в крови, обгорелые, незаживающими язвами покрытые, поэтому она прячет руки за спиной. Платье алое, в пол, но на ней бы лучше и уместней, а главное, спокойней, смотрелся бы доспех. На волосах — колючий терновый венок.

О Голоде и сказать нечего: худой парень с загнанным взглядом, с острыми скулами, он выглядит скучно на фоне двух дам. А глаза у него действительно страшные — темные дыры, голодные, жадные. Я спешно отворачиваюсь, едва ли не до хруста в шее. Почему-то я знаю, что Голод улыбается.

Эти трое — молодые, решительные, рвущиеся в бой и готовые драться до последней капли крови. Смерть, бессильно распростершийся на кровати, смотрится странно в такой компании.

— Зачем я здесь? — поборов тревогу, спрашиваю я.

Всадники смотрят странно: убеждаются, в своем ли я уме. Я не понимаю, что происходит. Или же отказываюсь понимать?

— Ты… подняла нас, — едва слышно шепчет Смерть, приподнимаясь на постели. — Ты, Ainoo Daarkha, поэтому… должна видеть…

Когда старик заходится хриплым кашлем, его тело жутко дергается, глаза закатываются, но никто не сдвигается с места, чтобы помочь ему. Ведут себя, словно это в порядке вещей, словно так и должно быть и ради этого мы все тут собрались.

Я подняла их — неосторожным словом, бунтуя против глупых правил. Догадывалась, конечно, какие бедствия это повлечет, но даже на передовой было не так тревожно, как сейчас. Самаэль тоже чувствует себя не в своей тарелке, но обязан быть рядом.

Смерть запрокидывает голову и вдруг замирает на полувздохе. И неслышно опадает на постель.

В этот же миг позади нас веет могильным холодом, кто-то ступает на мраморный пол босыми ногами. Я поворачиваюсь — позади худая девочка, ручки-палочки, распущенные по плечам волосы, упрямо поджатые губы. Самый обычный ребенок, каких миллионы, но глаза ее… В них пылает сам огонь Преисподней.

Смерти на кровати уже нет — исчез, растворился. Я беспомощно оглядываюсь — как же мы теперь? Неужели люди перестанут умирать? Вижу только Всадников, преклонивших колени. И перед кем, перед девчонкой?

В какой-то момент до меня доходит, что она и есть Смерть.

— Мой предшественник был слишком милосерден, — задумчиво замечает девочка. В голосе ее слышатся холодные ветра Севера. — Возможно, поэтому так скоро настала моя пора.

Смерть улыбается, и улыбка ее страшней всех виденных мной ужасов. Внутри все вымораживает, выжигает, и я определенно не знаю, что ответить. Никто не знает.

— Люциферу стоит скорее закончить этот фарс, — замечает девочка. — Пусть найдет меч и отправляется к Небесному дворцу. Я обязана быть лишь наблюдателем, но с радостью последую за ним. И мои сестры и брат — тоже.

— Это приказ? — уточняет Самаэль. — У отца свой план, и…