Изгой [неокончено]

— Гриня, а сама Эва где? — поинтересовался я.

Действительно, девушка всегда прибегала первой, когда я возвращался. Наверняка, слышала, что сел флаер. Почему же не пришла сейчас?

— Не знаю, — хмуро бросил Григорий. — Она всё мозги мне канифолила, почему я не полетел с тобой. Ругала меня на чем свет стоит. Потом видно к себе ушла. Больше я её не видел. Может спит?

Спит? Не может этого быть. А что если Эва тоже видела мою казнь? Тревога сжала сердце.

— Ладно, Гриня, давай готовь космолёты. Прохор, а ты тут осмотрись. Я сейчас.

Быстрым шагом направился к дому, где жила Эва. Не выдержал и сорвался на бег.

Вот он этот дом в последнем ряду. Остроконечная деревянная крыша подсвечена закатным солнцем будто кровью облита. И даже белые тюльпаны — Эва их очень любила — на круглой клумбе порозовели.

Дверь легко поддалась и я ворвался в комнату. Пусто. Покрывало песочного цвета на двухспальной кровати скомкано. У дивана валялась бархатная подушка. И что-то ещё.

Моя фотография в простой деревянной рамке. Трогательно, но Эва очень любила старинные фотографии, не голограммы, а именно плоские изображения — мгновения, запечатлевшие лишь миг из жизни.

Только почему стекло разбилось? Эва даже не убрала осколки, не заменила на новое? Что пошло не так?

— Эва! — крикнул я. — Э-ва!

Мой голос сорвался, а тревога уже мерзкой змеёй пробралась в душу и свернулась клубком на дне. Где может быть девушка?

И тут заметил, как из-под двери в ванной сочится вода. Натекла целая лужа. Грязная, покрытая какой-то странной бурой плёнкой.

Постучал в дверь. В ответ молчание. Подёргал ручку — заперто.

Выбил плечом. Темнота. Но тут сработал фотоэлемент, и слишком яркий после глубокой влажной тьмы свет ударил в глаза, ослепил на миг. А прозрев, я замер на пороге с похолодевшими ладонями и примерзшими к полу ногами.