Джек Лондон: Одиночное плавание

Тут он меня и “застукал”. Ни в каком отеле я не останавливался и даже не мог назвать наугад какую-нибудь гостиницу, так как не знал ни одной из них. Да и слишком уж рано появился я на улице. Все говорило против меня.

— Я только что приехал! — объявил я.

— Ну, поворачивайся и ступай впереди, только не вздумай слишком спешить. Здесь кое-кто хочет повидаться с тобой.

Меня “сцапали”! Я сразу понял, кто это хочет со мной повидаться. Так я и зашагал — прямо в городскую тюрьму; двое бродяг и фараон шли за мной по пятам, и последний указывал дорогу»[101].

Так Джек очутился сначала «в участке», а потом — после недолгой судебной процедуры, в результате которой был осужден на 30 дней, — в тюрьме.

Свой тюремный опыт — историю тридцатидневного пребывания в исправительной тюрьме округа Эри в городе Буффало — Лондон отразил в двух очерках «Дороги»: «Сцапали!» и «Исправительная тюрьма». И тот и другой с изрядной долей иронии воспроизводят этот опыт. Но пусть читателя не обманывает веселая интонация этих историй. Все-таки это беллетристика, и цель писателя — прежде всего развлечь читателя. Но, как автор ни пытается скрыть за напускной бравадой катастрофичность происходящего, ужас перед открывшейся бездной нет-нет да и прорывается. Лондон пытался показать (а может, и доказать!), что в его случае все шло и закончилось благополучно, хотя и замечал, что это скорее исключение из правил. Но как сложилось это «исключение»?

А вот как: после суда заключенных сковали попарно, погрузили на поезд и повезли в тюрьму. «Цепь была довольно длинная, — вспоминал писатель, — и мы со звоном и лязгом расселись попарно на скамьях вагона для курящих. Как ни горячо негодовал я по поводу издевательства, учиненного надо мною, всё же я был слишком практичен и благоразумен, чтобы терять из-за этого голову. Все было так ново для меня. А впереди еще целый месяц чего-то неизведанного… Я стал озираться кругом, ища кого-нибудь поопытнее меня. Я уже знал, что нас везут не в маленькую тюрьму с сотней арестантов, а в настоящий исправительный дом с двумя тысячами узников, заключенных на сроки от десяти дней до десяти лет. На скамейке позади меня сидел здоровенный, коренастый мужчина с могучими мускулами. На вид ему было лет тридцать пять-сорок. Я присмотрелся к нему. В выражении его глаз заметны были юмор и добродушие, в остальном он больше походил на животное, и можно было предположить, что он совершенно аморален и наделен звериной силой и всеми звериными инстинктами. Но выражение его глаз — это веселое добродушие зверя, когда его не трогают, — искупало многое, во всяком случае для меня. Он был моей “находкой”. Я “нацелился” на него. И покуда… поезд мчался в Буффало, я разговорился с этим человеком, сидевшим позади меня. Его трубка была пуста. Я набил ее табаком из моего драгоценного запаса, — этого табаку хватило бы на десяток папирос. Да что там, чем дольше мы с ним беседовали, тем больше я убеждался, что это действительно находка, и в конце концов разделил с ним весь мой табак. <…> Я поставил себе целью приноровиться к этому человеку, еще не подозревая даже, до чего удачен мой выбор».