На всемирном поприще. Петербург — Париж — Милан [сборник]

Пожилая дама, которой излишне роскошные формы, казалось, вот-вот прорвут подавлявшее их черное шелковое платье, благосклонно направила его:

— «Au 3-e à droite, au dessus de l'entresol[96]».

Тут он увидал совершенно неожиданное зрелище.

На кушетке, обитой полинялым репсом, полулежала высокая, стройная женская фигура, одетая в совершенно фантастический и, должно быть, драгоценный восточный пеньюар. К кушетке был придвинут стол с раскрытым на нем письменным прибором из черного дерева с инкрустациями. Тут же большие листы бумаги, отчасти уже исписанной. В комнате было настолько темно, что предметы рисовались туманными силуэтами, и подробностей нельзя было рассмотреть. Воздух был сильно пропитан каким-то смолистым турецким куревом, которое тут же дымилось в касолетке[97]; а подле, на золоченом с финифтью подносе, стоял незажженный кальян, вокруг тонкой филиграновой шейки которого обвивался длинный серый чубук, похожей на змею.

— Madame Zoé de Serdobsky? — спросил Чебоксарский…

Маленькие ножки в шелковых ажурных чулках высвободились из-под покрывавшего их русского мехового салопа устаревшего покроя и скрылись в шитых золотом, розовых туфлях, лежавших на ковре из тигровой кожи. Красивая женщина встала перед ним во весь рост и, вероятно по выговору, признав в своем посетителе соотечественника, неожиданным почти басом сказала по-русски:

— Что вам угодно? Зоя Евграфовна Сердобская — это я.

Он подал ей карточку с припискою Михнеева. В темноте ничего нельзя было разобрать; Зоя Евграфовна, даже не посмотрев на записку, бросила ее в тростниковую корзинку под столом.

— А, знаю. Садитесь. Это с новым электрическим освещением. Вас как зовут?

Дама говорила каким-то надломанным, резким и низким голосом и обнаруживала такую быстроту и резкость приемов, которую совершенно нельзя было примирить с ее именем и с наружностью отцветающей, но далеко еще не отцветшей одалиски или актрисы, самою природою созданной для томных и страстных ролей.

Она быстро схватила со стола папироску, закурила ее о касолетку и снова полулегла в прежней позе.

— Хорошо, я займусь этим делом. Вы дадите мне пятнадцать тысяч франков. — Всё это она проговорила таким тоном, как будто они каждый день виделись прежде и эти условия были выговорены между ними давно.

— У меня гроша нет, — отвечал Чебоксарский, — достаточно бы было тысячи или двух, чтобы произвести те немногие опыты, которые окончательно поставили бы на ноги мой проект.

— Да не теперь, а потом, когда вам дадут деньги. Вы, говорите, без гроша. У меня тоже теперь нет денег. Жалко, а то я бы вам заняла. Отчего вы не возьмете у Михнеева?