Шах одноглазому королю

Тоже мне новость, а то я не знаю.

— А я причем? — спросил я и снял свою импровизированную крышку со стакана.

— Извини, ты не причем. — он порылся в ящике стола и достал пару леденцов в замызганных фантиках. — Держи. — политрук протянул мне конфету. — Понимаешь, мне бы не хотелось, чтобы в тылу оставались те, кто и так не хочет на передовую. Эти люди для меня вроде дезертиров.

Вон оно как, родной. А сам-то ты был на этой передовой? Не был. Посмотрим, что ты запоешь, когда побываешь.

Возможно выйдет из тебя офицер и ты геройски погибнешь, а может не погибнешь, до Берлина дойдешь и на Рейхстаге распишешься.

Но может и по-другому сложиться твоя судьба. Ты после первого же выстрела судорожно начнешь искать себе место в дивизионной газетенке и прослужишь там до самой своей ветеранской пенсии, втирая потом детишкам в послевоенных школах про свои геройские подвиги.

Все люди разные, как ты верно заметил и до определенного момента никто из нас не знает, какие мы на самом деле.

Ладно, Светлов, пора завязывать с лирикой и переходить к делу.

— Скажи мне, а у тебя девчонка есть? — спросил я в лоб политрука Валеру.

Он густо покраснел. Как-то видел я на пляже в Крыму одного такого же рыжего. Уснул по пьянке и обгорел. Обгоревший рыжий то еще зрелище, доложу я вам. Так вот мой политрук выглядел сейчас точно также, как тот обгоревший алкаш на ЮБК.

— Ну это... — смутился он.

Я не стал добивать раненого гладиатора.

— А у одного моего друга есть. — соврал я в полном соответствии со вновь выработанным планом. — Невеста. Парень воюет, просил ей передать, чтоб не волновалась. — я попытался поймать его взгляд, но мне это не удалось. — Отпустишь до вечера?

— Я не могу. — ответил он, не поднимая глаз. — Запрещено приказом военкома переменного составу покидать территорию ВПП. Только в магазин и то в сопровождении командира из среднего комсостава.

Вот это неприятный поворот. Надо обдумать ситуацию. Тайм аут.

— И что мне делать, Валерон? — спросил я, чтобы несколько потянуть время. — Забить на просьбу товарища?

— Что забить? — удивился он.

— Не «что», а на «что». — пояснил я. — На просьбу друга.

— Как можно забить на что-то? — опять не понял он. — Забить можно либо что-то, либо чем-то. Как-то странно ты разговариваешь. — он, наконец, поднял свои глаза и подозрительно уставился на меня.

Твою мать. Язык мой — враг мой. Жаргон-то за столько лет изменился и, наверное, не один раз. Вот я дебил!

— Это, земляк, язык мы такой в детстве придумали. — выкрутился я. — типа, индейский. Ну мы были могиканами и придумали свой язык, чтобы гуроны с бледнолицыми нас не понимали.

— У нас тоже была такая игра в детдоме. — обрадовался он. — Только мы делаварами были. У тебя какое было индейское прозвище?