Вор

У любви нет кнопок «включить» и «выключить». Я узнала об этом за последние несколько дней. Я полюбила его прежде, чем поняла, что происходит, и эта любовь, похоже, не собирается исчезать с появлением новых знаний. Я не уверена, на кого я больше зла: на себя или на него.

— Тебе надо поесть, детка, — я игнорирую его. И делаю это с тех пор, как попала сюда. Не хочу говорить с ним, потому что моя способность противостоять ему не так уж и велика. Единственная стена, за которой я могу чувствовать себя спокойно, это молчание. А сломать ее можно быстро, даже при том, что я все знаю. Это делает меня жалкой? Знать, что он использовал меня, но все равно хотеть его? На руках, которые держали меня в объятиях всю ночь, кровь. На руках, которыми он держал мое лицо, когда целовал меня.

— Ты не можешь и дальше морить себя голодом, — снова пытается Шон. Он говорит о еде со вчерашнего дня. Если честно, то я даже не поняла, что не ела. Думаю, что из-за длительных рыданий я просто не чувствовала голода. Я даже не проголодалась.

Но теперь, когда я знаю, как сильно его беспокоит то, что я не ем, я делаю это нарочно. Это глупо и незрело, но я не могу найти в себе силы прекратить. Возможно, это по-детски, но мне нравится видеть страдание на его лице. Я хочу, чтобы он был таким же несчастным, как я. Он сделал это с нами. Он разорвал нас на части и разрушил все.

Шон забрал у меня все: мою жизнь, работу, тех немногих друзей, что у меня были, и человека, в которого я влюбилась. Он заставил меня полюбить его, чтобы потом использовать. Затем забрал меня из единственного дома, в котором я когда-либо жила.

Я слышу, как он двигается, подходит к другой стороне кровати, поэтому оборачиваюсь и снова смотрю на него. Он опускается на колени рядом с кроватью.

— Если ты не будешь есть, то заболеешь, — он замирает на секунду, запустив пальцы в волосы. У меня возникает желание протянуть руку и поправить прическу, но я сжимаю ладонь в кулак, удерживая себя.

— Это убивает меня, детка. Я люблю тебя. Просто…

Не хочу его слушать. Стены, которые я построила, уже дают трещину. Несчастное выражение лица Шона меня убивает. Я ненавижу его, но не могу заставить себя отвергнуть.

— Если ты перестанешь говорить, я поем.

Шон сжимает челюсть, но кивает, затем встает и выходит из комнаты.

Он возвращается через несколько секунд с подносом в руках. Должно быть, он стоял прямо за дверью. От вида блинов и бекона мой живот начинает громко заурчать. Шон хмурится от этого звука, словно мой голод его злит.

— Это твоя вина, что я не ела. Если бы я была дома, я бы уже поела, — говорю я, защищаясь. Хотя это, наверняка, не так. Скорее всего, я бы лежала в постели калачиком и плакала о том, что Шон оказался не тем, кем я считала.

Страшно думать о том, что произошло бы, если бы он меня оставил. Я больше никогда бы его не увидела. Эта мысль приносит бо́льшую боль, чем нынешняя ситуация.

Я сажусь, разрешая поставить поднос себе на колени. Шон возвращается в кресло в углу, сидит там и молчит, как я и просила. Я хочу заставить его уйти, но он вряд ли это сделает. Мне нравится, когда он рядом, даже если я хочу врезать ему.