Одинокий медведь желает, или партия для баса

И я решительно потянула вверх его майку. Бесчинствовать, так бесчинствовать!

Мое взвешенное мудрое решения отложить все, что требует мозговой деятельности, отложить на завтра — категорически поддержали. Тихо, с намеком на рычание, простонали:

— Кар-рина-а… О боже, Кари-ина… — и впились в мои губы жадным поцелуем.

Как и куда делась вся прочая одежда, я не очень-то поняла. Слишком сильно кружилась голова, слишком остро ощущались касания рук, губ и всего его тела, слишком горячо и нетерпеливо дрожало что-то внутри, требуя сейчас же, немедленно — всего. Его всего. Мне. И меня всю — ему.

До спальни мы не добрались. Что это такое вообще, спальня? Не знаю. Не помню. Плевать! Зато в этом доме на краю света оказалась изумительно мохнатая и мягкая шкура на полу. Никогда раньше не думала, что вцепиться всеми пальцами в медвежью шкуру и бесстыдно громко стонать, и орать, и снова стонать, зажмурившись и не помня ничего, кроме имени своего мужчины — Серый, Сережа, Сере-е-ежа, мать твою, еще, да!.. — может быть так…

Так хорошо и правильно.

И смотреть на своего мужчину, мокрого от пота, довольного, лениво растянувшегося на этой самой шкуре — тоже.

За окном — за тремя окнами, выходящими на две стороны — было сумрачно и лило, как из ведра. Настоящий тропический ливень. А здесь, внутри прекрасного гостеприимного дома — было тепло, сухо и… безопасно. Никакие Платоны с их семейными ценностями не доберутся. И вообще. Иногда оказаться отрезанными от мира — прекрасно. Изумительно.

— Не шевелись, — велела я, погладив ладонью чуть мохнатую грудь.

В меру мохнатую. Так, чтобы волоски приятно щекотали, и в них можно было зарыться пальцами, но чтобы не медведь. Впрочем, если все медведи такие, как Серый… м-м… очень эротичный медведь. Красивый, сильный, выносливый, двигается так… м-м-м… хорошо двигается. С пониманием…

Интересно, есть и тут карандаши и бумага? Или ручка. Или уголь. Да что угодно, чем можно рисовать! Вот прямо так рисовать — на шкуре, расслабленного, довольного. Моего.

— М?.. — на меня открыли один бесстыжий глаз.

— Лежи так и не шевелись, — повторила я.

— Или ты меня съешь? — Его улыбкой можно было искушать Еву. Не только улыбкой, им всем.

— Не съем, так понадкусываю, — грозно выдала я, подорвалась и принялась искать необходимое.

Нашла — чертежную бумагу и кохиноровские карандаши, явно недавно пользованные. Включила торшер, чтобы освещал мою натуру. И устроилась рядом, в низком кресле, с папкой на коленях. Правда, долго Серый не пролежал. Ну, может, с полчаса. Пока у него в животе не забурчало. И морда не стала виноватая и смущенная.

— Может, после ужина продолжим? И вообще, покажи!

— Полработы, — покачала головой я. — Дорисую — покажу.

— Ладно. Только сначала есть. А то я тебя понадкусываю.

Мы и в самом деле продолжили после ужина — там же, на медвежьей шкуре. Чем бог послал. И я снова его рисовала. Впервые за несколько лет — просто рисовала, потому что не могла иначе…