Русская жизнь-цитаты 21-31.01.2022

Facebook,"Читаю эссе Анатолия Наймана о Мандельштаме и Пастернаке. До чего же все актуально и... страшно.  ""Весной 1935 года Пастернак сам был поэтом в зале. Шел съезд комсомола, на него пригласили писателей. В дневнике Чуковского сохранилась запись. Даже если она была сделана с оглядкой на ГПУ, в руки которого дневник мог когда-нибудь попасть, самая суть передаваемого ею состояния неподдельна. «Оглянулся: Борис Пастернак… Вдруг появляются Каганович, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял немного утомленный, задум­чивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем… Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства… Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: „Ах, эта Демченко, заслоняет его!“ (на минуту). Домой мы шли вместе с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью». Мандельштам к тому времени уже около года как был в ссылке. «Осип, почему вы здесь?» — должен был бы спросить Пастернак, и: «Борис, почему вы не здесь?» — ответить Мандельштам, если бы они были так же невинны и наивны, как Эмерсон и Торо. Но теперь забор, проходящий между волей и зоной, делал положение поэта-в-зоне более нормальным, чем поэта-на-воле, и скорее уж Мандельштам мог с сочувствием спросить Пастернака, сидящего на съезде: «Борис, почему вы здесь?» Во всяком случае, ему не нужно было примирять впечатление от поездки в составе писательской бригады по только что созданным колхозам, где Пастернак «увидел… такое нечеловеческое, невообразимое горе, такое страшное бедствие, что оно становилось уже как бы абстрактным, не укладывалось в границы сознания», — с впечатлением от отдыха на обкомовской даче, где к столу «подавали горячие пирожные и черную икру». Он был нацелен на счастье, он был готов быть счастливым, но море чужого несчастья накатывало на его жизнь. Счастье оказывалось отравлено смертельным несчастьем, как его любовь к новой жене ревностью к ее прошлому. Умножение несовместимостей, которые ему предлагалось соединять, привело к тяжелейшей депрессии. На ее фоне отчаяние Мандель­штама могло вызывать зависть, как трагедия на фоне драмы: на него накатывало не несчастье, а гибель — нельзя было не отчаиваться. Когда Сталин спросил про него Пастернака: «Но он мастер?» — Пастернак ответил, что да, но что дело не в этом. А в чем? В том, что им, Пастернаку и Сталину, надо поговорить. О чем? О жизни и смерти… Сталин повесил трубку. Это был защитный механизм пастернаковского сознания — говорить о жизни и смерти, а не о жизни и смерти Мандельштама. Мандельштам же мог говорить только о конкретных, практических жизнях и смертях, и не с тем, кто распоряжается ими на уровне палача, а со всеми живущими-умирающими. Чем точнее он об этом говорил, тем ближе к гибели продвигался, и чем ближе к ней оказывался, тем точнее говорил. Гибельность пути возгоняла стихи до чистой поэзии, выжигала из слов примеси. Певец Петрополя и веницейской жизни, он один из считанных русских поэтов сказал про ужас коллективизации: Природа своего не узнает лица, И тени страшные Украины, Кубани… Как в туфлях войлочных голодные крестьяне Калитку стерегут, не трогая кольца, — и это стихотворение приложено к протоколам его допросов""",Facebook,https://www.facebook.com/mucnik.ulia/posts/4770948706307759,2022-01-25 01:58:54 -0500