Дневник длиною в жизнь. История одной судьбы, в которой две войны и много мира. 1916–1991

На Тверском бульваре снова открылся книжный базар. Завтра пойду с утра, если дадут денег, то, может быть, что– нибудь куплю.

Учиться мне еще до 1 июля, то есть не учиться уже, а заниматься практикой. Вначале я не хотела оставаться на практику и хотела уехать в деревню, но потом раздумала и осталась, потому что таким образом я получаю квалификацию статистика. А это мне, может быть, пригодится впоследствии, чтобы заработать кусок хлеба…[2]

Все наши уезжают в деревню к Троицыному дню, и папа с мамой пробудут там, вероятно, с неделю, и я эту неделю буду здесь одна.

Практика меня интересует, но только даст ли она мне какой результат? Если она без толку, то это будет очень досадно. И месяц потеряешь, и ничего не получишь. Ужасно хочется в деревню, так тянет, что сил нет. Мне надоел город, я его ненавижу. Я хотела бы сейчас забраться в какой-нибудь тропический девственный лес, жить там дикой, свободной жизнью, питаться мясом животных, с ловкостью обезьян лазить по деревьям, как рыба плавать в воде, уметь понимать язык животных и жить с ними одной жизнью, как жил с ними Тарзан. Это глупые мысли, но они мне дороги, я живу ими. Мне действительно надоела эта «культура», при которой человек скован законами, семьей, долгом, честью и другими подобными вещами. Мне хочется дикой, свободной жизни, без узких ограничений и законов, которые на каждом шагу останавливают тебя и заставляют сдерживать свои порывы, свои лучшие чувства[3]. Они запрещают любить, дружить, верить, надеяться, наслаждаться жизнью и позволяют только ненавидеть, делать гадости и клянуть жизнь. Эта культура, это цивилизованное общество, эта техника, которая теперь достигает огромных размеров, которая давно уже победила природу и которая превратила весь мир в одну гигантскую машину, с бесчисленным множеством вертящихся колес, которые наполняют весь мир шумом и треском, звоном металла и стонами погибающих, которые не сумели удобно устроиться на этой машине и погибли в ее колесах. Те же, кому удалось устроиться, почитают себя божествами и за своим ослеплением не видят своего ничтожества, своей лицемерности в правлении с гигантской машиной, которая каждую минуту может поглотить их без следа. Да, техника победила природу, но она не может дать человеку свободы, который по природе своей дик и которому претят законы. Но немногие понимают себя, и поэтому человечество стало безвольно и всецело подчинилось законам техники.