Голоса Варшавского гетто. Мы пишем нашу историю [litres]

– А дочери?

– И дочери были.

– Лжешь.

– Ой, посмотрите, кто заговорил, и этот молодчик, этот подхалим обвиняет меня во лжи! А если я отправила дочерей в другую баню, что тогда?

– Ах, в другую? – тянет член домкома. – Это меняет дело.

Собравшиеся вокруг понимают, что это значит: Перл заплатила Бернгольцу за записку из бани, в которой указано, что ее дочери прошли парувку. И все равно Перл разражается оглушительной тирадой о перенесенных по его милости несправедливостях и будет проклинать его до следующей парувки, чтобы комендант понял, с кем имеет дело, и вычеркнул ее из списка.

Теперь, после жестокой парувки, бежать на другую сторону хотят даже те, кто прежде мешкал. Разве это жизнь? Там ты хотя бы свободен – ну да, будешь голодать, но все-таки сохранишь человеческое достоинство. А здесь? К общему хору голосов присоединяется даже мастер, который шьет сумки. И все равно на другую сторону едут все реже и реже, только самые отчаянные, те, кому нечего терять, потому что на границе уже трескучий мороз, и каждый день в переулке появляются путники с обмороженными руками и ногами. В доме напротив парень отморозил ногу до колена – кто знает, заживет ли без операции?

Мороз лютует, но еще страшнее слухи о том, что русские стреляют во всех, кто пытается перейти границу. Известие об этом действует точно ледяной душ: как же солдаты, которые всех называют «товарищами», могут стрелять в тех, кто бежит из ада? В евреев, в жертв гитлеровского террора?

Сапожник, не стерпев такого попрания веры в человеческую справедливость, пытается объяснить: «А что вы от них хотите? Евреи сами во всем виноваты, везут в Белосток товары, спекулируют, торгуют хлебом, сигаретами, всяческой контрабандой, шастают по деревням, тайком провозят в Россию доллары, драгоценности – что вы хотите, чтобы русские смотрели на все это и молчали? Война идет, вдобавок русским приходится держать ухо востро с немцами».