Белый морок. Голубой берег

Вот так они, увлеченные работой, и не заметили, как скромные ходики на стене под матицей отстучали не один и не два часа. Опомнились лишь тогда, когда где-то на углу загорланили вторые петухи и кто-то легко, но тревожно забарабанил в стекло углового окна.

— Что ж, мне пора собираться, — поднялся Ксендз. — Значит, такой уговор: во всем строго придерживаться выработанного плана. В случае каких-нибудь непредвиденных изменений непременно вас предупрежу. Постарайтесь только не отлучаться из Малина.

Перед тем как распрощаться, они, будто давние и добрые знакомые, крепко пожали друг другу руки. Стулка, отказавшись от провожатого, побрел напрямик к своей квартире, а Ксендз с Карелом и Шматом заспешили через огороды городской окраины к надыршанским лугам, где в зарослях лозняка неподалеку от брода их ждала подвода и конная группа сопровождения во главе с Колодяжным.

— А ну, товарищ Оникей, продемонстрируйте свое искусство! — попросил запыхавшийся Ксендз старого возницу, который тихонько дремал на передке дембовской брички. — До восхода солнца мы, кровь из носу, должны быть в лагере.

— Да ежели для вас, то уж постараюсь, — натянул поводья общепризнанный коновод.

Он и в самом деле старался. Досконально зная местность, Оникей избегал малейших объездов, а где только мог, ехал напрямик, не обращая внимания ни на пеньки, ни на болота. И до восхода солнца действительно доставил своих пассажиров в лагерь.

На ходу соскочив с брички, Ксендз быстро начал взбираться на гребень Змиева вала. Продрался к замаскированному среди колючих зарослей шалашу, возведенному для сторожевого поста на случай непогоды, и спросил с порога:

— Ну, чем порадуете, Парменов, удалось освоиться с немецкой радиоаппаратурой?

— А чего же здесь мудреного-то? — подал голос бортрадист. — Аппаратура как аппаратура. Я вчера вечером и в эфир уже выходил. Все нормально… Принял и расшифровал радиограмму «пугачей».

Ксендз взял из рук Парменова листик, исписанный каллиграфическим почерком, быстро пробежал глазами: