![Поэт и Царь. Из истории русской культурной мифологии: Мандельштам, Пастернак, Бродский [litres] - Читать Любимую Русскую Полную Книгу 👉 Read-E-Book.com](/uploads/posts/books/4/1/1/0/2/poet-i-car-iz-istorii-russkoj-kulturnoj-mifologii-mandelshtam-pasternak-brodskij-litres-download.jpg)
Поэт и Царь. Из истории русской культурной мифологии: Мандельштам, Пастернак, Бродский [litres]
- Автор: Морев Глеб
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: Новое издательство
- ISBN: 978-5-98379-250-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Поэт и Царь. Из истории русской культурной мифологии: Мандельштам, Пастернак, Бродский [litres]». Краткое содержание книги:
При том что для Бродского обращение к Брежневу имело знаковый характер как один из компонентов его биографического мифа, не менее важным было для него не оказаться в ложном, с его точки зрения, «политическом» контексте. Публикация письма неизбежно помещала бы его в фарватер только что миновавшей в СССР «подписантской кампании» – многочисленных индивидуальных и коллективных писем протеста 1966–1969 годов, адресованных органам советской власти. Этот деперсонализированный контекст был для Бродского неприемлем[264]. Более того, в сложившейся к концу 1960-х годов у Бродского системе ценностей «политическое» сознательно ставится ниже «эстетического» и определяющим мыслится критерий литературного качества. Позднее это найдет свое афористическое выражение в переписке Бродского с главным редактором «Континента» Владимиром Максимовым по поводу публикации стихов идеологически чуждого им обоим Эдуарда Лимонова: «Политически он, конечно, не [лауреат Нобелевской премии мира 1926 года Аристид] Бриан, и даже может просто блядь <…> но ведь и не всякий Бриан и не всякая блядь хорошо стихи по-русски пишут. Последнее, по-моему, важнее всего на свете, а в русском журнале и подавно»[265].
Тема диссидентства и необходимости позиционирования по отношению к нему вновь встала перед ним через несколько дней после споров с Маркштейном: оказавшись в Лондоне на Международном фестивале поэзии, Бродский дал свое первое обширное интервью представителю западных медиа – Майклу Скэммелу, издателю журнала Index on Censorship. Скэммела, будущего биографа Солженицына, интересовали главным образом политические вопросы – почему Бродский был осужден и сравнительно быстро выпущен, как он относится к писателям-диссидентам в СССР, как Запад может помочь советским писателям и т. д. Когда текст интервью дошел до Москвы, ответы Бродского вызвали скандал. Причем не со стороны властей, как можно было бы подумать, а со стороны друзей поэта.
1 июля 1973 года Л.К. Чуковская записала в дневнике:
Люди кругом лопаются, как мыльные пузыри.
Интервью с Бродским.
Вопрос:
– Почему вас посадили?
– Не знаю.
– Почему выпустили?
– Не знаю.
Предал нас всех – Фриду [Вигдорову], АА [Ахматову], Копелевых, Гнедина, СЯ [Маршака], КИ [Чуковского], Нику [Глен], меня…[266]
Отвечая Скэммелу, Бродский в соответствии со своей «пушкинианской» логикой «отказа от драматизации» политических аспектов своей биографии, связанных со ссылкой и преследованиями властей, не хотел видеть и искать логику в их действиях и настаивал на том, что «всегда старался быть – и был – совершенно отдельным частным человеком», жизнь которого «каким-то образом приобрела постороннюю политическую окраску»[267]. Усилия упомянутых Чуковской людей по освобождению поэта в 1964–1965 годах в этой концепции оказывались за скобками.
Интервью Скэммелу, будучи самым развернутым «контрполитическим» высказыванием Бродского того времени, помогает реконструировать кажущуюся сегодня утопической – как и весь проект Бродского со свободным выездом/въездом в СССР – логику «деловой» части письма Брежневу, в своих основных формулировках восходящего к рубежному для Бродского заявлению в Ленинградское отделение издательства «Советский писатель» летом 1968 года.
Единственная просьба Бродского к Брежневу заключается в том, чтобы ему дали возможность остаться в литературном процессе на тех же условиях, что и до выезда, – в качестве переводчика. Думается, что дело тут не столько в возможности таким образом, например, перечислять свои гонорары родителям, сколько, прежде всего, в демонстративном утверждении приоритета литературы и языка как ее орудия над государством и присущей ему сферой политики. Не слишком надеясь на удовлетворение своей просьбы – а уже первым читателям письма из числа друзей поэта оно представлялось «бессмысленным» с практической точки зрения[268], – Бродский считает необходимым, несмотря ни на что, оставить за собой в СССР в качестве последнего слова документ, настаивающий на особой социокультурной роли Поэта и на его равенстве с сильными мира сего в исторической перспективе.
264
Именно с таким внеположным, с точки зрения Бродского, литературе контекстом ассоциировалось для него имя Евтушенко, не случайно иронически искаженное в записке об обстоятельствах отъезда, оставленной Катилюсу, как «Лефтушенко». Указание на «левизну» (let) служило для Бродского своеобразной сигнатурой «политического»: по воспоминаниям Габриэля Суперфина, «меня он тогда [в 1969–1971 годах] называл „ньюлефт“, „ньюлефтист“. Видимо, ему к то-то сказал, что я занимаюсь Хроникой <текущих событий> и прочими „подпольными“ делами. Я возражал, мол, я не „лефт“, но Иосиф упорно и насмешливо продолжал меня именовать „ньюлефтистом“» (Суперфин Г. Указ. соч.).
265
Письмо В.Е. Максимову от 15 сентября 1977 года: Орлов В. «Я прежде всего член партии русской литературы»: Об одном эпизоде из биографии Эдуарда Лимонова // Colta.ru. 2020. 30 марта.
266
Чуковская Л. Указ. соч. С. 322–323. Это же интервью, очевидно, послужило источником негативного отклика о высказываниях Бродского в США в письме Льва Копелева к Генриху Бёллю от 10 июня 1973 года (см.: Бёлль Г., Копелев Л. Переписка, 1962–1982 / Пер. с нем. А. Филиппова-Чехова. М., 2017. С. 206–207).
267
Бродский И. Указ. соч. С. 8. Этими же соображениями Бродский поделился на своей пресс-конференции в США 10 июля 1972 года: «Конечно, в каждой стране существуют диссиденты <…> Очень плохо, когда искусство существует в сфере политики» (Reswow O. Op. cit.).
268
См. запись Томаса Венцловы от 20 мая 1972 года. Ср. здесь же замечание Маши Слоним о том, что письмо Бродского «тогда <…> произвело странное впечатление» (Морев Г. Указ. соч. С. 148), – текст Бродского очевидным образом диссонировал с установившейся тональностью подобного рода коммуникации между обществом и властью и мог быть адекватно понят только «изнутри» его уникальной для того времени непубличной авторской идеологии. Реакция на него со стороны кругов «старой» эмиграции также была отрицательной: «он перед отъездом написал письмо Брежневу, выражая надежду, что его пустят назад. Письмо это теперь напечатано. Думаю, что весьма вероятно, что его выпустили для того, чтобы скомпрометировать и его и таких, как он», – писал, например, 28 июля 1972 года Г.П. Струве Ю.П. Иваску (текст из архива Иваска в Amherst Center for Russian Culture опубликован в посвященной Бродскому части онлайн-проекта Tamizdat [tamizdatproject.org/ru]).