Мой дневник. 1919. Пути верных [litres]

А в то же время, когда мы накануне очищения Киева – по агентурным сведениям, поляки взяли Овручь, т. е. перерезали красным дорогу на Гомель, а части Оссовского должны были овладеть Казатином. Обидно, могли бы мы поправить положение.

В общем, наш отход от Киева дело несомненное, а мы до сих пор никаких приготовлений к этому не сделали и, если наступление противника разовьется успешно, – мы оставим ему немало трофеев.

Но Тата и Женя – их я должен вывезти во что бы то ни стало, для них я пожертвую всем и на их спасении настою всей силой воли. Ну а если погибать, так всем вместе. Мы с Татой (я верю в это) не хотим жить поодиночке, а Женя, что же она, бедняжка, сделает без нас – лучше кончить всем сразу. Дал бы Бог именно сразу, а тогда и не страшно. Я совершенно не боюсь смерти, нищеты и нужды, для Таты и Жени – это ужаснее всего.

8 ноября (Киев). Хочу записать, а то забуду. Василий Михайлович Пронин, помощник начальника Генерального штаба, написал письмо Лебедеву, бывшему начальнику штаба Колчака, и послал его с Гришиным-Алмазовым. В письме, между прочим, рисовал роль в армии «Генерал Р. Злой гений армии» (Романовский).

Когда Гр<ишин>. Алмазов погиб, это письмо захватили большевики и напечатали в «Правде» как характеристику развала у нас. «Правда» попала к нам, и Пронин моментально был убран. За открытие тайны или за «оскорбление Величества».

Это характерно.

9, 10 ноября (Киев). Что было за эти два дня? Сначала мы с Татой решили вопрос об ее отправлении с поездом адмирала Кононова; с очень долгим и тяжелым колебанием я решился никуда не отправлять Тату и Женю и взял на себя тяжелую ответственность за их оставление здесь – дай Бог, чтобы я не раскаялся в этом решении.

Настроение в городе тяжелое. Весь день автомобили нашего снабжения и дежурства снуют по городу, смущая покой жителей, весь день город волновался, и в результате я направил в полутопленном вагоне Тату и Женю в Дарницу, т. к. наш поезд уходит и мое купе было самым удобным для них помещением.

Господи – как трудно решить этот вопрос. Ведь реши я, что безопаснее всего в нашей квартире, – Тата осталась бы там. Но я не могу работать так. Я нервничаю над их отъездом, я сам себе не находил сегодня места – все казалось, что они не уйдут, а тут вся обстановка грозит больше Дарнице, чем нам – не потому ли это, что там поезд.

Сегодня на докладе Драгомирову он открыто начал советоваться со мной и под моим влиянием решил, что отход на Дарницу равносилен с отходом на Кременчуг, в котором нам и следовало бы быть.

Словом, я думаю, что мои доклады понемногу сыграют свою роль и я смогу таким образом быть полезнум делу нашего наступления вперед – в этом вся наша цель. Ловлю себя на мысли, что даже мне приходится[141]…

А может, я просто пьян. В моем кармане мой «котелок» – из этого ничего хорошего вывести нельзя.

Город взволнован – все подвели наши грузовики, все дрожат за свою участь, все волнуется, словом, все неладно. Киев сейчас – это дрожащее гнездо буржуев и, увы, торжествующее гнездо пролетариев. Сегодня у меня на глазах Драгомиров принужден был диктовать свой приказ Начвосо[142], чтобы он без всяких колебаний расстреливал по полевому суду машинистов, не явившихся на работу (и это сильно развито), и трупы их вывешивал у депо с надписью, за что их присудили.