Неудаленные сообщения
- Автор: Князев Николай Петрович
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: SelfPub.ru
- Жанр: Другие приключения
Электронная книга - «Неудаленные сообщения». Краткое содержание книги:
Содержит нецензурную брань.
Гера замолчал.
– Она?
– Я, когда приподнял плечо, чтоб перевернуть, рука ее рефлекторно дернулась к поясу «разгрузки» за пистолетом, дернулась и упала. Грудь в крови, пуля в ключицу вошла. Убрал полоски «кикиморы», сдвинул в сторону, убрал и… ведь пополз, чтоб насладиться остывающим лицом, когда сдвинул, узнал сразу. Потом мне вспоминалось, будто я ждал этого. Что-то такое. Я не удивился. Не ах, ах, ах! Ничего такого. Это было лицо Бике. Уколол промедол, у нее дрогнули ресницы, когда обрабатывал рану, открылся один глаз. Потом второй. Взгляд ничего не выражал, да и не взгляд это был, просто открыла глаза. Кровь остановил. Не много и потеряла. Крови не много потеряла. Оставил лежать под сухой акацией. Оставил живой.
– Умерла?
– Нет. Не умерла. Забрали ее. Но писать мне перестала.
– Воюет?
Гера не услышал.
– Бике воюет сейчас?
–А? Да. Наверное, да. Воюет.
– Понятно. Тебя не наказали?
– Не наказали. А кто знает? Только ты теперь да сама Бике.
– Понятно. Не знаю, что тебе сказать.
– Послушай… – Гера встал, потерял нить, забылся, – э-э…
Подошел к окну. Там в синем свете слепящей луны шелестит листьями старый тополь, окна распахнуты – в городе тишина кладбищенская, ну или небесная, только листья шелестят, тихо-тихо.
– Послушай, – он улыбнулся. – Нас могли бы обвенчать? Она-то чурек.
– Обвенчать могли. Жена мужем спасается. Но что за мысли! Ты стебаешься? Как насчет факела из дома Евглевских? Бабушки, дедушки…
Он вернулся к столику, поднял бутылку – пустая.
– Еще нет?
– Нет.
– М-м.
– Сейчас, погоди, – я встал. – Сейчас. У Александровича, у академика, наверняка, найдется. Он на втором этаже, ниже. Двести, погоди… двести одиннадцатый. Ну, да, двести одиннадцатый. Поймет, надеюсь, не каждый день находишь сына. Охотника за головами.
Шелестели тополиные листья под окном.
– Пап.
– Что? – я обернулся у двери. – Что, Гера?
– Скоро светать начнет. Здесь же юг, светает рано.
Я спустился на второй этаж, прошел по пустому коридору. Тихо. Постучал в дверь с табличкой 211.
Второй раз стучать не пришлось, академик спит чутко, дверь скоро раскрылась.
Я переступил с ноги на ногу.
– Сергей Анатольевич, простите ради Бога. Тут такое дело. Я сына сегодня отыскал, ну, то есть вчера уже. Комендантский час…
– Сына? Как он тут? Зачем?
– Воюет. Снайпер.
– Вот как. Ваш сын воюет?
– Ну да. Но уже все. Он отвоевался. Увольняется.
– Что ж мы через порог. Заходите, – он отступил назад.
– Сергей Анатольевич… Видите ли. Может быть, найдется у Вас…
– Пройдите же… Что найдется?
Я вошел.
– Выпить… Чего-нибудь.
– Выпить? Ах, да! Конечно. – Он включил бра на стене. Посмотрел на себя в зеркало. – Я бы хотел познакомиться. Такой случай. Не возражаете? Только оденусь. Выпить? Найдется выпить.
Через несколько минут я открывал большую пузатую бутылку.
Разлили. Но разговор не клеился. Гера отвечал неохотно, интерес к нему как к бойцу как-то напрягал его, он сопел, отвечал без энтузиазма и односложно. « Да, нет». «Никогда». «Никогда не думал». « Папа лучше знает». «Другой не знаю». «У меня первая (война), есть и те, у кого она и третья и пятая». «Нет, наркомовские сто не выдают». «Вино лучше». «Это? Это прикольно. Нравится».
Нравится, это то, что принес Сергей Анатольевич – ром «Абу Симбел», разговор незаметно стал выруливать в эту сторону. «Мурфатлар», «Котнари», «Абу Симбел» – ностальгия семидесятых, студенческий рай. С академиком мы учились примерно в одно время. Вспоминали: Мансуров, Раушенбах, Фазиль Искандер.
Борис Раушенбах преподавал у Сергея Анатольевича, и Гера заметно оживился, когда заговорили об общей теории перспективы, хоть и не слышал он ничего о Раушенбахе в своем колледже живописи. Такие времена, такие колледжи. А тут – обратная перспектива, «Троица» Рублева. Троица и троичность. Безупречность и формальная логика. Нам ближе становился Леонардо да Винчи, ближе и родней, хоть и не все ясно было в потоке академика, но главное близок был пафос: мы родные – далекие и близкие, математики и живописцы.