Навстречу рассвету

Вот так бывало: памятник Невельскому, а восхвалял царя. Меня это не удивляло. Еще дома, в своей родной Костроме, насмотрелся я в музеях на фотографии и макеты дореволюционного памятника Ивану Сусанину, на котором на самом верху пьедестала был бюст первого Романова. Так что, когда после революции народ рушил памятники, прославлявшие царей, это прежде всего было восстановлением исторической справедливости. Но, как нередко случается в больших и азартных делах, кое-кто из тех, кто рушил эти памятники, перестарался. С памятника Невельскому, в частности, были сбиты все надписи, и в том числе та, что посвящалась Невельскому. Потом опомнились и установили на гранитном обелиске большую доску с надписью: «Адмиралу Геннадию Ивановичу Невельскому, впервые поднявшему 1 августа 1850 года русский флаг в устье Амура и основавшему город Николаевск». Случилось это ровно через сто лет после основания города. Вот так не скоро история окончательно расставила точки.

Сейчас именем Невельского названы город и гора на Сахалине, пролив, отделяющий остров от материка, поселок в устье Уссури…

Днем снова небо затянуло неровной серой пеленой и пошел мелкий дождик, затушевал сопки на другой стороне Амура. Пришлось прервать прогулку по городу и отправиться в музей.

Чем отличаются музеи Дальневосточья от всех других, где мне приходилось бывать, так это обилием медведей, тигров, лосей, кабанов, всяких прочих зверей и птиц. Музей Николаевска не был исключением. Но медведь — он везде одинаков, что в Хабаровске, что в Николаевске. И я прямиком пошел туда, где стены были увешаны стендами, картинами, старыми фотографиями, листами рисованого и машинописного текста. И первое, что прочел, была цитата А. П. Чехова: «Близость каторги и самый вид заброшенного, вымирающего города отнимает охоту любоваться пейзажем… Половина домов покинута своими хозяевами, полуразрушена, и темные окна без рам глядят на вас, как глазные впадины черепа…»

— Не понимаю, почему ему город не поправился?

Обернувшись, я увидел рядом скромно одетую женщину. Нетрудно было понять, что она местная жительница, одна из тех патриоток, которые есть в каждом российском городе и городке и для Которых неприемлемо любое горькое слово о предмете их любви. Даже если это слово — правда.

Внимание мое привлек не совсем обычный посетитель. Он походил на заботливого деда, ненадолго выбежавшего в магазин за гостинцами для внучат, но заглянувшего в музей и задержавшегося здесь. Он был в телогрейке, сапогах, с хозяйственной сумкой в руке. Человек внимательно рассматривал фотографии через круглые стариковские очки, топорщил маленькие усики и поминутно ахал и вздыхал.

— Знакомых ищете? — спросил я его.

— Ага, — обрадованно отозвался он. — Как же, вот он — я.

На старой пожелтевшей фотографии была шеренга партизан в одежде, порванной до последней возможности. На юном бравом парнишке, в которого упирался палец моего нового знакомого, была солдатская шинель.

— И вот, — показал он на другую фотографию.

Я наклонился, разобрал внизу подпись: «Родион Вагин».

— Это вы?

— Ну.

— Николаевск брали?

— А как же.

— Сами местный?

— В Коль-Никольске живу. Недалеко тут, на Сахалинском заливе. С детства в Коль-Никольске. Тихо жили, рыбачили, картошку сажали. В солдатах побывал, в восемнадцатом году отвоевался, домой пришел. А тут белые начали зверствовать, ни за что издевались. Особенно эти офицеры, забыл уж фамилии. Ну люди и вздыбились. А как же…

— Потом, когда Николаевск взяли, наказали их?

— А как же!

— Расстреляли?

— Еще патроны тратить. Пустили в Амур: идите плывите…

— Как пустили? — не понял я.

— А так, под лед… Время было такое, — помедлив, сказал Вагин. — Они-то что с нами делали? Иголки вот сюда в спину загоняли, спрашивали у пленных, чего они и знать не могли. А скольких в лед вмораживали! Наиздеваются и посадят в речку, в прорубь. Человек так и стоял во льду голый. Вот этого уже потом вырубали, и вот этого…

Он ходил от фотографии к фотографии, показывал пальцем молодых улыбающихся партизан.

— Сердит был народ. Могли и не так отомстить. А это еще легкая смерть: утонул — и все…

Я подумал об относительности оценок. Можно ли осудить, к примеру, узников Треблинки или Бухенвальда за то, что они разорвали жестокого надзирателя? Осудить их могли бы только такие же надзиратели или люди, совсем лишенные чувства меры и времени. Нам не нужна жестокость. Но мы не можем тянуть за уши людей из прошлого в настоящее. Если уж тянуть, так вместе со всем, что их окружало, вместе с жизнью, в которой они рождались, страдали и умирали…

К сожалению, людей, лишенных чувства меры и времени, немало. Убаюканные мирными годами, они судят предков за то, что предки порой бывали грубы. А надо бы удивляться другому. Взять, например, Ерофея Павловича Хабарова. В эпоху, когда пытка считалась чем-то вроде нынешнего служебного выговора, он проявлял несвойственные своему времени снисхождение к местным малым народам, даже гуманность. Не отнимал, что ему было нужно, а покупал, не убивал строптивых, а пытался убедить их… Или взять дальневосточных партизан. В отличие от своих противников они не издевались над пленными. Наказывали врагов, как того требовала революционная законность, но не наслаждались мучениями наказуемых. Тем, кто живет и борется ради светлого будущего своего народа, свойствен гуманизм…