По грибы. Рассказы

Есть и сугубо ночные «певцы», днём их не услышишь. Всю ночь, засев в камышах, кричит и не может остановиться погоныш: «Уить!.. Уить!.. Уить!..»; в поле заводит свою шарманку перепел: «Спать пора! Спать пора! Спать пора!..»; в высокой траве как заводной крекает коростель: «Крре-крре! Крре-крре! Крре-крре!..» Подключается к ночным крикунам и козодой. Не все его слышали, но если вдруг козодой поселится недалеко от вас, вы, несомненно, будете удивляться каждую ночь. «Пение» его можно сравнить со стрёкотом кузнечика значительно усиленной громкости или со звуком работающего на высоких оборотах мотоциклетного двигателя. И ведь стрекочет до утра, не останавливается даже для того чтобы вдохнуть-выдохнуть.

Самые многочисленные и замечательные дневные певцы это, конечно же, зяблики. Поют они, не уставая, с утра до вечера – поют радостно, рассыпчато, с удовольствием! И хотя у них всего-то одна музыкальная фраза, но сила и красота этой трели у всех разная. Они это понимают и соревнуются друг с другом: поют по очереди и слушают друг друга, да ещё и молодёжь учат.

Но непревзойдёнными солистами в птичьем певческом братстве остаются соловьи и дрозды, а кто из них лучший – решайте сами. У тех и других есть «таланты», а есть середнячки. Иное лето поселится такой соловьишко недалеко о дома, а вечерами и послушать нечего: почмокивает изредка в кустах для порядка – или ленивый, или неспособный. Но есть и настоящие профессионалы – всё при нём: и голос мощный, и «репертуар» богатый, и поёт всю ночь без антрактов. А «репертуар» у соловьёв довольно обширный, число коленец у некоторых, говорят, доходит до тридцати. Все соловьиные коленца давно зарегистрированы специалистами и имеют свои названия: цокот, дроби, щелчки, лешья дудка и т.д. И чем выше мастерство соловья, тем больше разных коленец он может воспроизвести, тем богаче его «партитура», – и тем большее удовольствие он доставляет слушателям. Но вот что пишет о соловье, сравнивая его с чёрным дроздом, Юрий Домбровский: "Соловей (…) так петь не умеет. Он щелкает и заливается на тридцать ладов, все хитрит и манерничает, а этот дрозд, когда поет, забывает все на свете».