Жизнь и борьба Белостокского гетто. Записки участника Сопротивления

…Даниель, как всегда, был спокоен. Он также не поддался эмоциям, свои советы формулировал обдуманно и логично. Мордехай отдавал приказы, глядя на Даниеля. Я видела, как встречаются их взгляды, а губы шевелятся в согласии. Даниель был бледен, со впалыми щеками. Лицо его было приятное, несмотря на то что было немного тронуто туберкулезом. Его путь пролег через Березу-Картузскую — печально известный концлагерь полуфашистской довоенной Польши, где он заболел чахоткой, — до штаба восстания в гетто…

…Приближалось десять часов. Вдруг столб огня выстрелил в небо недалеко от нас. То был сигнал. Был подожжен огромный стог сена (он находился в огородах юденрата), чтобы известить все боевые посты и диверсионные группы, рассеянные по территории гетто… Сразу же последовали взрывы из другой части гетто, и вдали также поднялись столбы огня. Мы поняли, что девушки выполнили свое задание… Фабричная улица была объята пламенем, а взрывы продолжались. Горела фабрика тканей. Еще один взрыв, и рухнул большой амбар. Из улицы Новогрудской донеслись крики «Ур-ра!», распространяемые эхом. Мы также закричали «Ур-ра!» и двинулись к забору. Мы шли вперед и стреляли. Сначала немцы молчали, не отстреливались. Где же враг? Где он прячется? Мы уже были у забора, пытаясь перелезть его.

«Ach, Gott!» — донесся крик рядом с нами. Вот они где, прячутся за забором! Мы продолжали стрелять. Немцы падали и стонали, не атакуя нас. Они были поражены. «Ур-ра…», весь мир сотрясся, задвигался, и мы словно опьянели от первого успеха, от наших выстрелов у забора. И вдруг они открыли огонь. Человек рядом упал, и вокруг него разлилась лужа крови. Запылал дом, из которого мы бросились к забору, загорелись, как коробки от спичек, соседние дома. Они больше не могли служить прикрытием, мы вынуждены были отступить в направлении огородов Новогрудской улицы. На других участках наши товарищи также отступали.

…Сейчас немцы стреляли из-за железнодорожной насыпи. Они также отступили, но обстрел уже велся из тяжелого стрелкового оружия. Смертоносный дождь лился из пулемета, пока над нашими головами. Мы несколько раз бросались атаковать и отступали.

Я помню, что я стреляла, падала, вставала и бежала к забору, а затем отступала со всеми. Из моих ног, раненных о колючую проволоку, текла кровь. Я вся была в грязи, покрытая пылью и сажей. Кричала «Ур-ра!» со всеми остальными и, как и другие, всем телом прижималась к земле, когда немецкий огонь усиливался. Я слышала, как стонут раненые, и видела, как возле меня пал товарищ. Его крик резко оборвался. Я все еще вижу полы пиджака Зораха, развевающиеся на ветру; все еще вижу Гедале, воздух вибрирует от его быстрых движений, от его бега во главе атакующей группы.

«Ура! Вперед, ребята!» — я продолжаю слышать его возбужденный голос. Авремеле, Ентл и Сонька, другие юноши и девушки, бежавшие с нами, падали, опять вставали и, несмотря на раны, бросались вперед. Ленчик, Меир и все остальные. Здесь же были больной Лейбуш, его товарищи по партии, коммунистка-ветеран Хая, чьи волосы поседели в борьбе, также уже немолодая, но все еще быстрая Лилька. Лилька Маляревич — ее последние слова, когда она стояла слева от меня и затем побежала вперед, упала и прижалась к земле, встала и снова побежала вперед, все еще звучат в моих ушах: «Вперед! Вперед! Нам нечего терять!» Эти слова она кричала для меня, моих товарищей, для раненых, может быть, для товарища, упавшего справа от меня.